Читаем Анатолий Тарасов полностью

Тарасов втолковывал своим подопечным, что играть в хоккей несложно — тяжело тренироваться. «Если сможешь 1350 часов в год тренироваться так, чтобы тебя подташнивало от нагрузок, — говорил Тарасов Третьяку, — тогда чего-нибудь добьешься». Суть не в цифрах — Тарасов, конечно, преувеличивал. Суть в постоянном тяжком труде, только благодаря которому можно достигать вершин.

Однажды приехавший на тренировку на только-только купленных «Жигулях» восемнадцатилетний Третьяк поставил машину рядом с тарасовской «Волгой». «Молодой человек, вы машину приобрели?» — удивился Тарасов. — «Да. Вы же сами мне разрешение подписали». — «Подписать-то подписал, а вот насчет ездить я вам, молодой человек, ничего не говорил. Раза два в неделю — пожалуйста. Но в остальные дни, будьте добры, в метро. Больше вам, молодой человек, пешочком следует ходить. Да и в метро потолкаться полезно…» Третьяк совет выслушал, но в метро «толкаться» не стал. Просто оставлял машину подальше от ледового дворца и пешочком являлся на тренировку.

Третьяку, по его признанию, требовательность Тарасова никогда не казалась чрезмерной. Он понимал тогда и особенно хорошо стал осознавать это после завершения карьеры: максимализм Тарасова продиктован желанием сделать наш хоккей лучшим в мире. Тарасов был весьма строг по отношению к самому себе, о высоком уровне его личной организованности и целеустремленности говорят по сей день. Он на дух не переносил даже малейших проявлений разгильдяйства, лукавства и — особенно — лени. «Иди щей солдатских похлебай, сравни, где лучше» — любимое напутствие Тарасова нарушителям внутрикомандной дисциплины, отправленным в спортивную роту на перевоспитание при помощи кирзовых сапог и метлы. Охоту продолжать эксперименты с расхлябанностью отбивала даже неделя, проведенная в спортроте под надзором прапорщика, которому всё равно, кого ставить на место — обычного рядового или хоккеиста из ЦСКА.

«Я многим обязан Тарасову, — говорит Третьяк. — И даже то, что некоторые склонны выдавать за его причуды, я отношу к своеобразию методов тарасовской педагогики».

«Мы, тренеры, — рассказывал Тарасов, — предложили Владиславу совершенствовать мастерство не только на зрительном, но и на так называемом интуитивном восприятии тех ситуаций, в которых вратарь оказывается в ходе матча. Элементарный расчет показывал, что полет шайбы после броска с каждым годом все убыстряется и среагировать на нее при дистанции 7-8 метров не в состоянии даже самый “быстрый” страж ворот. Помочь в этой ситуации могло только предвидение, но воспитать, развить это чувство непросто. Нужен был пытливый, с высокой культурой, способный к самоанализу спортсмен. Таким и оказался Владислав Третьяк.

Конечно, новые задачи потребовали нового содержания тренировок, подбора новых, чрезвычайно сложных упражнений. На все это Владислав шел без оглядки, не сомневаясь в конечном успехе и не жалея себя.

Ни разу за 20 лет служения хоккею Третьяк не опоздал на тренировку. Ни разу я не видел у него перед занятиями кислую физиономию. Владислав всегда был бодр. Всегда весел. С ним приятно было тренироваться. С ним уютно жилось команде.

Сейчас, вспоминая прожитые в хоккее годы, считаю за счастье, что мне довелось работать с таким спортсменом, как Владислав Третьяк. Нам, тренерам, не приходилось тратить свою нервную энергию на административно-воспитательные меры. Мы могли с полной отдачей передавать таким хоккеистам, как Владислав, свои знания. Мы, тренеры, от таких спортсменов получаем не только радость, но и много поучительного для себя. И успеху этих выдающихся игроков мы радовались по-особому — знали, были уверены, что такой спортсмен будет долго верой и правдой на любом — и не только хоккейном — поприще служить Родине.

В нашем активном, атакующем хоккее мы главную роль зачастую отводим форвардам, ценим активных защитников. Все это в принципе правильно. Однако начало всех тактических начал, в этом я убежден, — мастерство вратаря.

Несколько лет назад осенью встречаю Владислава, вернувшегося после серии матчей за рубежом. Спрашиваю:

— Как дела?

— Трудными матчи оказались… Оборона наша с провалами играла…

— Чудак ты! — говорю. — Твои тренеры поступили мудро — дали тебе по осени возможность вдоволь наиграться, укрепить мастерство, уверенность в себе. А если бы защитники не ошибались…

Я привык к тому, что меня считают человеком крайностей. Однако мои крайности просто конечное звено логической цепи, большую часть которой я зачастую, признаюсь, опускаю. На этот же раз продолжу недосказанное в разговоре с Третьяком.

Так вот, если защитники не ошибаются и оборона очень надежна, вратарь принимает небольшое участие в игре и, как следствие, не растет. Убежден, часть оборонительной работы страж ворот должен принять на свои плечи — тогда с форвардов и защитников можно снять часть их оборонительных функций, тогда можно воплощать в жизнь истинный атакующий стиль. Именно это и помогал мне делать Владислав.