Читаем Ампирный пасьянс полностью

Первую скрипку в греческом национально-освободительном движении с конца XVIII века играли подпольные молодежные организации, гетерии, которым помогали французы и русские. Али, зная о готовящемся гетериотами восстании, донес обо всем султану, надеясь, что тот поручит ему, как всегда, подавить бунт в зародыше. Однако, Махмуд II, не желая давать ненадежному вассалу шанса сделаться еще сильнее, на сей раз согласия не дал. И тогда паша Янины тут же повернул на сто восемьдесят градусов и, ошибочно считая, будто широкое народное движение даст ему шанс надеть корону, начал поддерживать все антитурецкие группировки, вступил в контакт с гетериями и сообщил грекам, что только он один в состоянии "изгнать варваров на другую сторону Босфора". Союзников он искал везде, где только было можно, даже с сулиотами помирился, позволив им возвратиться на родину. Греки встречали все шаги с его стороны нормально и высылали к нему собственных агентов, тем не менее помня о его коварстве и жестокости - не могли полностью отказаться от недоверчивости и подкупить себя. Довольно скоро оказалось, что они были правы; по причине нескольких мошеннических маневров "тиран Эпира" утратил доверие обеих сторон и теперь мог полагаться исключительно на собственные силы.

Узнав о проделках Али-паши, в июле 1820 года, султан приказал увертливому правителю прибыть в течение 40 дней в Константинополь и объясниться. Али на это распоряжение наплевал. Тогда Махмуд II объявил Тебелина изменником и приказал его проклясть. Великий муфтий выполнил это с надлежащей помпезностью, включив в свою речь следующий фрагмент из Корана: "Гороховое зерно забило наши уши, сердца наши закрыты пред голосом твоим, что стоит между нами и тобою. Приходит ужасной время для преступника! В день предназначенный мы выпустим против него ветер сильнейший; люди станут падать словно пальмы, вырванные с корнем! Проклятые на земле, в день воскрешения осуждены будут они пред всем светом!" Али, когда ему донесли об этом, был взбешен и попеременно угрожал, святотатствовал и умолял, подкупал Диван и вел переговоры с англичанами. Порта же начала оказывать помощь... эпирским патриотам (!), считая, будто те желают подняться только против паши, совершенно не представляя, что очень скоро не только Эпир, но и вся Эллада пыхнет огнем восстания против турок.

Осенью 1820 года султан выслал против Али первую карательную экспедицию, и так начался последний, полуторалетний бой моего трефового короля. По иронии судьбы, "тиран Эпира" оказал и Эпиру, и всей Элладе громадную услугу, оттянув большую часть султанских войск их Греции на озеро Памвотис, что позволило греческому национально-освободительному движению развернуть крылья.

Первым командующим, высланным против Али, был его личный враг, Измаил-бей, который осадил Янину с 5 тысячами солдат. Али Тебелин отступил в крепость и, чтобы затруднить действия врагам, бомбардировал и поджег город. Турецкие штурмы отбивались от куртин и бастионов крепости словно морские волны от каменного мола. Албанцы Али, под его личным руководством, давали врагу урок за уроком; все они были кровавыми и очень дорогостоящими.

8

Крепость я посетил поздно днем и вечером. Вовсе не потому, что так требовалось по программе. Точно так же, как произведение искусства требует соответствующего обрамления, а хороший коньяк - подходящего бокала, так и визуальные впечатления подобного рода - когда чего-то разыскиваешь или же идешь по чьему-либо следу - требуют соответствующего времени суток и нужного освещения. Гаснущее солнце обрисовывало багрянцем две стоящие в стенах крепости мечети и остатки куртин - надъеденные временем, выщербленные, поросшие зеленью. Вдоль стен на траве лежали пушки XVIII века - рядами, по десятку, брошенные на землю без какой-либо музейной идеи, совершенно забытые. Другие орудия, не в таком большом количестве, покоились на гниющих лафетах, скаля свои пасти в направлении окружавших озеро гор, теперь абсолютно нестрашные, отданные на добычу ржавчины. Было тихо, только ветер посвистывал в кронах громадных платанов. Несколько десятков ступенек привело меня на самую вершину минарета мечети Аслана, откуда открывался вид на засыпающий остров, на город и на белые вершины Пинда. Я спустился вниз и приостановился на одном из бастионов, пока солнце полностью не истекло кровью в озеро, а небо не покрылось звездами. Только тогда вернулся я в гостиницу, чтобы изучать записки об Али-паше и его смерти.