Читаем Ампирный пасьянс полностью

Последнее воплощение Вотрена вовсе не было последним литературным воплощением Видока. В своей романной жизни он имел их не меньше, чем в жизни истинной. Под разными именами делали его своим героем Александр Дюма-отец, Виктор Гюго, Эжен Сю, Фридерик Сюли, Жерар Нерваль, Поль Феваль, Эдгар Аллан По и другие. Он даже дождался (равно как и Шульмайстер) французского телевизионного сериала, а игравший его Бернар Ноэль воплотился в роль с такой страстью (впоследствии он сам представлялся: "Меня зовут Видок"), что после его смерти в газетах появились заголовки: "Умер Видок". Но, благодаря литературе XIX века, Видок не умрет никогда.

Дюма, обладавший волшебным талантом докапываться до тайн истории, узнал, что ненавидящие шефа Сюрте преступники дали ему прозвище "Шакал", и в Парижских могиканах он создал по образцу Видока фигуру начальника полиции с фамилией Джекел (на английском языке Jackal - шакал).

"Шакал знал всех бандитов, воров и мошенников Парижа - все это болото, эта пандемия древней Лютеции никогда не могла скрыться от его взгляда, несмотря на темень ночи, глубину закоулков и количество укромных местечек. Увидав выломанное окно или ножевую рану, он говаривал: Хо-хо, а эта штучка мне известна, это работа такого-то и такого. И редко когда он ошибался. Могло показаться, что Шакал не подчинялся никаким естественным потребностям - когда у него не было времени на еду, он и не ел; когда желал не спать, то не спал. Переодевался он с естественной свободой - в качестве банкира, генерала Империи, портье или нищего сторожа, купца-бакалейщика или денди он на голову побивал самого искусного комедианта (...) Мужчины представлялись ему одним громадным сборищем марионеток, за веревочки которых дергают женщины, потому-то при любой афере, когда ему сообщали о заговоре, убийстве, краже, похищении, взломе, святотатстве или самоубийстве, он давал своим людям единственный совет: cherchez la femme (...) Он был один на всем свете, как будто Провидение лишило его семьи, желая не допустить никаких свидетелей к этой таинственной жизни".

Каждый из этих императоров французской литературы прошлого столетия в своих описаниях подкидывал в описание Видока какую-нибудь истину. Видок Гюго - это инспектор Жавер в Отверженных. Гюго безошибочно вычислил психологические мотивы вступления Видока на полицейскую службу (Бальзак, скорее, занялся внешними мотивами, необходимостью, вытекающей из ситуации):

"С возрастом он пришел к выводу, что находится вне общества, и усомнился в том, попадет ли он когда-либо в его ряды. Он заметил, что общество неизбежно отталкивает от себя две группы людей: тех, кто на это общество нападает, и тех, кто это общество стережет; на выбор у него были только эти две группы, и в то же самое время он чувствовал в себе любовь к суровости, порядку и честности, приправленную неописуемой ненавистью к той расе бродяг, к которой принадлежал и сам. И тогда он вступил в полицию".

Оба, Дюма и Гюго, хотя часто копировали Видока даже во второплановых мелочах (и Шакал, и Жавер со страстью нюхают табак), совершили одну громадную ошибку, делая своих Видоков по сути честными, не думающими о выгоде жрецами правопорядка, чего Бальзак не сделал. Причина очень проста Бальзак знал Видока лично, Дюма же с Гюго читали апологетические Мемуары и дали себя обмануть.

Дюма писал о Шакале: "Укрощение зла было целью его жизни, он не понимал мира с иным предназначением". Гюго о Жавере: "В этих двух словах заключалась вся его жизнь: "Сторожить и следить" (...) он питал религиозный культ к своей профессии (...), он задержал бы собственного отца, сбегающего с галер, и обвинил бы собственную мать, если бы та переступила закон. И сделал бы он это с чувством внутреннего удовлетворения, которое дается добродетелью. Со всем этим вся жизнь его была отречением, отстранением, суровой чистотой обычаев, без каких-либо развлечений. Это было непоколебимой обязанностью; полиция понималась им так же, как спартанцы понимали Спарту, безжалостная погоня за нарушителями закона, стальная честность, шпик из мрамора, Брут в теле Видока". Сам Видок наверняка бы посмеялся, читая такие слова. Если он и был фанатиком, то только одного - денег. Борьба с преступлением была для него стихией и приключением, но прежде всего профессией, и если бы она не приносила доходов, он бы пальцем не шевельнул ради добра закона.