Читаем Алиенист полностью

Сара предположила, что убийца мог выбрать Ломанна из-за того, что увидел в нем себя. Но если сам Ломани реагировал на любое упоминание о своем увечье болезненно, — а это вполне возможно для мальчика его возраста и профессии, — то вряд ли он оценил бы по достоинству любые благотворительные позывы. Что, в свою очередь, могло вызвать обычную ярость последнего к трудным подросткам. Крайцлер согласился с такой версией, добавив, что предательство, выводимое из отвержения Ломанном симпатий убийцы, могло распалить гнев этого человека до новой глубины и силы. Это могло объяснить причину исчезновения сердца: убийца, очевидно, собирался довести ритуал увечий до новых крайностей, но сторож помешал ему закончить. Мы все понимали, что это грозит неприятностями: мы уже имели дело с человеком, который плохо реагирует на то, что его интимные занятия, какими бы тошнотворными ни были они, прерывают.

Как раз в этот момент нашей дискуссии Маркус объявил, что готов начать эксперимент. Крайцлер отступил от стола, чтобы детектив-сержант смог расположить свое оборудование поближе к телу. Потребовав выключить электрическую лампу, Маркус попросил брата медленно и осторожно извлечь уцелевшее глазное яблоко мальчика. Когда Люциус выполнил его просьбу, Маркус установил позади глаза очень маленькую лампу накаливания, а камеру свою нацелил на сам глаз. Экспонировав две пластины, он подвел к глазным нервам два оголенных проводка, активировал их и сделал еще несколько снимков. В конце Маркус выключил лампочку и снял уже неосвещенный, но наэлектрилизованный глаз еще на две пластины. Весь процесс выглядел достаточно дико (позже, впрочем, я прочел у французского новеллиста Жюля Верна в одном из его фантастических рассказов полное описание и механику действия этой процедуры), но Маркус был полон надежд и, снова включив верхний свет, выразил желание немедленно удалиться в лабораторию.

Мы уже упаковали оборудование Маркуса и были готовы покинуть морг, когда я заметил, что Крайцлер неотрывно смотрит на лицо Ломанна — с гораздо меньшей отчужденностью, нежели та, кою он являл при осмотре тела. Стараясь не видеть изувеченный труп, я подошел к нему сзади и тронул за плечо.

— Зеркальное отражение, — пробормотал Крайцлер. Сперва я подумал, что он говорит об этапе Маркусовой процедуры, но затем вспомнил нашу беседу недельной давности, когда он размышлял, что состояние тел отражает психическое опустошение, изъедающее самого убийцу.

Рузвельт подошел ко мне, и глаза его невольно остановились на теле.

— В таком месте смотреть на это еще страшнее, — тихо сказал он. — Клиника. Совершенно обесчеловечен.

— Но почему так? — спросил Крайцлер, не обращаясь ни к кому. — Почему именно так? — Он протянул к телу руку, и я понял, что он говорит об увечьях.

— Дьявол его знает, — ответил Теодор. — Я такого ни у кого не видел, разве что у краснокожих.

Мы с Ласло окаменели оба, а затем, не сговариваясь, развернулись к Теодору. Наверное, у нас в глазах что-то отразилось, ибо Теодор сразу же занервничал.

— Что это с вами? — спросил он с ноткой негодования. — Если позволите осведомиться?

— Рузвельт, — ровно произнес Крайцлер, делая шаг вперед. — Не могли бы вы повторить то, что сейчас сказали?

— Меня много в чем обвиняют, когда я говорю, — ответил Теодор, — но пока еще никто не обвинял меня в плохой дикции. По-моему, я выразился предельно ясно и громко.

— Да. Так и было. — К нам приблизились Айзексоны и Сара, с любопытством наблюдая за внутренним пламенем, осветившим усталое лицо Крайцлера. — Но что конкретно вы имели в виду?

— Я подумал, — объяснил Рузвельт, несколько даже оправдываясь, — лишь об одном случае такой жестокости, который мне пришлось наблюдать. Это было на пустошах Дакоты, когда я держал ранчо. Я видел там несколько трупов белых, убитых индейцами для острастки остальных поселенцев. Их тела были тоже страшно изрезаны похожим образом — я так понял, они хотели запугать остальных.

— Да, — сказал Ласло — скорее самому себе, чем Теодору. — Естественно, вы бы это предположили. Но какова была истинная цель тех увечий? — Крайцлер зашагал вокруг операционного стола, медленно потирая левую руку и качая головой. — Модель… ему нужна модель… все это слишком последовательно, слишком продуманно, слишком… структурировано. Он конструирует что-то по модели… — Взглянув на свои серебряные часы, Ласло повернулся к Теодору. — Вы случайно не знаете, Рузвельт, в котором часу открывается Музей естественной истории?

— Случайно знаю, — гордо ответил Теодор, — поскольку мой отец был его основателем и я тоже принимал участие в…

— В котором часу, Рузвельт?

— В девять. Крайцлер кивнул: