Читаем Алиенист полностью

— Вам предстоит чертовски многое объяснить мне, Ласло, — сказал я, овеваемый теплыми потоками воздуха, долетавшими до нас от паровоза. Облегчение было настолько полным, что я не мог сдержать улыбки, хотя насчет ответа Крайцлера я не шутил. — Можете начать с того, зачем мы сюда ездили.

Крайцлер глотнул из моей фляжки еще и принялся рассматривать ее.

— Что это за варварское пойло, Мур? — спросил он, избегая моих требований. — Вы меня изумляете.

— Крайцлер… — раздраженно начал я, но он успокаивающе отмахнулся:

— Да, да, Джон, я понял, вы заслужили ответов. Но с чего же мне начать? — Вздохнув, Ласло сделал еще один глоток. — Как я вам уже сказал, перед нашей встречей я разговаривал с Манером. Я в деталях описал ему нашу работу. Затем рассказал о… о своей перепалке с Сарой. — Стыдливо фыркнув, он в сердцах пнул ограждение. — Я все-таки должен перед ней извиниться.

— Это правда, — ответил я. — Должны. Но что сказал Майер?

— Что он находит доводы Сары о роли женщины вполне разумными, — несколько сокрушенно ответил Крайцлер. — И я вдруг поймал себя на том, что спорю с ним так же яростно, как и с Сарой. — Сделав еще глоток, он снова фыркнул и пробормотал: — Такая вот промашка, черт бы ее побрал…

— Что? — спросил я в замешательстве.

— Да ничего… — ответил Крайцлер, помотав головой. — Какое-то помрачение сознания, стоившее мне драгоценных дней. Но сейчас это уже не важно. Важно другое: сегодня, пока я обдумывал все это, я понял что Майер и Сара были правы. Женщина действительна сыграла зловещую роль в жизни нашего убийцы. Его навязчивая уклончивость, разновидность его садизма и прочие факторы четко указывают на выводы, сделанные Сарой. Я уже сказал, что начал было возражать Майеру, но тут он припомнил Джесса Поумроя и в качестве контраргумента предложил мне мои же слова двадцатилетней давности. Поумрой вырос, не зная отца, и тем не менее, насколько я могу сейчас судить, в детстве регулярно подвергался чрезмерным физическим наказаниям. Еще он был — да и остается — личностью, очень похожей на того человека, которого мы ищем. Вы же помните, с каким упорством он отказывался обсуждать свои зверства со следователями.

Я только надеялся, что время и одиночная камера поколебали его решимость. И нам повезло. — Я кивнул, вспоминая слова Джесса.

— То, что он говорил насчет матери и остальных детей, насчет этой неотступной слежки, — вы полагаете, что это действительно ключевой момент?

— Именно так я и полагаю, — отозвался Ласло и я заметил, что говорит он торопливо и сбивчиво. — А также его акцент на нежелании окружающих прикасаться к нему. Помните, что он говорил насчет матери, которая ни разу его не поцеловала? Весьма вероятно, единственным физическим контактом с другими для него, с детства были издевательства и насмешки. И отсюда мы можем провести четкую прямую к насилию.

— Вот так запросто?

— Ну хорошо, Мур, могу дать вам еще одну цитату из профессора Джеймса. Концепцию эту он, бывало, предлагал своим студентам в начале занятий. И эти слова в свое время как громом поразили меня, когда я впервые открыл его «Принципы». — Ласло запрокинул голову к небесам, вспоминая цитату. — «Если бы все холодное было мокрым, а мокрое холодным, и если бы все жесткое было колючим, а все остальное нет, — нужно ли нам было бы различать соответственно холод и сырость, и жесткость и колючесть?» Как обычно, Джеймс не довел идею до логического завершения в динамическом мире человеческого поведения. Он говорил лишь о функциях, скажем, о вкусе и осязании — но все, чему я был свидетелем, указывает еще и на динамику. Представьте, Мур. Представьте, каково это — из-за уродства ли, жестокости или иного несчастья — не знать иных прикосновений, кроме жестких и даже грубых. Как бы вы себя чувствовали?

Я пожал плечами и закурил:

— Паршиво, должно быть.

— Не исключено. Но при этом вряд ли вы бы решили, что это неординарно. Иными словами, если я скажу «мама», вам сразу придет на ум цепочка подсознательных, но совершенно знакомых ассоциаций, основанных на вашем жизненном опыте. И мне тоже. И у вас, и у меня эти ассоциации будут, вне всяких сомнений, смесью хорошего и плохого. Так же — почти у всех людей, но много ли на свете найдется таких, у кого это слово вызовет только отрицательные ассоциации, как у Джесса Поумроя? И в его случае мы можем перешагнуть за рамки ограниченного понятия «мама» и перейти ко всему человечеству. Скажите ему «люди», и его сознание перескочит лишь к образам унижения и боли, точно так, как ваше при слове «поезд» ответит «движение».

— Вы это имели в виду, когда говорили Ласки, что Поумрою нравится избиение?