Помирать приходилось в привычной обстановке — среди приборов и рычагов.

Дверь тихо затрещала. Это был тонкий, едва слышный треск, который издает мартовский лед. До ледохода еще далеко, но дни снежной скорлупы сочтены, жизнь ее истончается — и вот, знамением будущей смерти, раздается над рекой этот треск.

Липунов увидел, как дверь покрылась инеем, как появляются на ней пока еле видимые изломы. Ему не нужно было объяснять хрупкость металла при известных условиях. Физика низких температур была ему давно известна.

Сейчас они навалятся, и последняя преграда рассыплется в стеклянные осколки.

Липунов оглянулся. Будем помирать с музыкой, решил он.

Доктор-курьер, ученый-неудачник, Дед Мороз на общественных началах пробежался вдоль стен, изучая датчики — один был для него сейчас главный. Водомер на трубе с кипятком, той трубе, что угрожающе нависала над ним только что.

Липунов еще раз подивился общности механизмов, придуманных человеком: что жидкая вода, что Жидкое Время — все едино. Трогая руками трубы, он не упустил возможность упрекнуть самого себя — тринадцать лет он не верил, тринадцать лет он острил и издевался над адептами теории Жидкого Времени, и вот рискует утонуть в разливе практики.

Не будь его кожа такой пергаментной, он ущипнул бы себя, да что там — пыльные барашки вентилей под пальцами прекрасно доказывали, что он не спит.

Он нашел нужный вентиль и, подобрав с пола лом, всунул его в ржавое колесо. Лом, оружие хладобойца из дворницкой, выгнулся, но уперся в стену под нужным углом.

Вентиль поддавался с трудом. Затем со скрипом провернулся быстрее, из винта выдуло тонкую струйку пара.

Теперь надо было ждать, где не выдержат ржавые трубы — рядом с Липуновым или за дверью.

Зальет ли его кипятком, или достаточная его порция нарушит работу рекуператора.

При желании можно было прикинуть динамику жидкости в ржавой трубе, но все случилось быстрее: Липунов услышал хлопок, а за ним не крик, а странный вой, будто открыли вьюшку на печной трубе и страх вместе с ужасом улетучиваются через дымоход.

— Пиздец, — сказал Липунов. — Пиздец, — повторил он, катая на языке это слово.

Он снова всунул лом в вентиль и завернул колесо в прежнее положение.

Перед тем как отпереть дверь, он вздохнул — надо было бы перекреститься, но он все еще оставался атеистом.

Открывшаяся картина удивила его. В длинном коридоре было абсолютно сухо. Только кое-где валялись обрывки красной материи. Разорванная труба висела над головой, раскрыв лепестки тюльпаном.

Вздувшиеся, треснувшие корпуса насосов стояли криво.

Но рекуператора не было — он просто растворился.

Липунов недоуменно огляделся и, споткнувшись, засеменил к выходу.

Чуть дальше было холоднее, но ни одного новогоднего упыря все равно не нашлось — лишь рваные синие и красные шубы лежали повсюду.

Липунов, не выбирая дороги, поднялся по лестнице, прошел по коридорам, снова поднялся, спустился и вдруг, открыв дверь, выскочил в уличный переход. Рядом шумел народ, хлопали двери метро, визжала бездомная собака, с которой играл нищий.

Он начал медленно подниматься на волю. «Почему он исчез, интересно, почему? Это не физично, это могло быть, только если предел…» — но тут он оборвал себя. Это можно было додумать и дома. Это можно было додумывать еще несколько тягучих и пустых, отпущенных ему кем-то лет. Это бонус, приз, подарок — чистая физика низких температур.

Но тут он остановился.

Прямо перед ним, на площади, стояли Дед Мороз со Снегурочкой. На мгновение Липунов замер: Дед Мороз держал в руках косу. Это была Смерть, а не Дед Мороз. Но тут ветер вдруг утих, и Липунову стало понятно, что это всего лишь серебристая кисея на самодельном посохе — вот она опала, и мир вернул прежний смысл.

Липунова окружал ночной слякотный город. Автомобиль обдал его веером темных брызг, толкнула женщина с ворохом праздничных коробок. Что-то беззвучно крикнул продавец жареных кур, широко открывая гнилой рот. Ветер дышал сыростью и бензином. Погода менялась.

Потеплело.

Александр Сивинских

Смертельная ранабойца Сысоева

Боец Красной Гвардии Самсон Сысоев был ранен. Он был ранен смертельно, ранен точно в сердце. Он был поражен наповал. С каждым выдохом жизнь улетучивалась из его богатырского рабоче-крестьянского тела, и удержать остатки витальной энергии не было ни малейшей надежды. Впрочем, представление о витальной энергии Самсон Сысоев имел совсем не то, что мы с вами, а вероятнее всего, не имел такового представления вовсе. Зато одно он знал определенно — помирает. А скоро и совсем отдаст концы.

— Пробоина ниже ватерлинии, — заметил по этому поводу красный матрос Матвей Лубянко. — Идешь ко дну, как «Ослябя» под Цусимой.