Читаем Академия Шекли полностью

У Старика быстрые маленькие глазки под клоками седых бровей, слюнявый толстогубый рот, обметанный красными пятнами, прилизанные седые виски и буйные черные кудри на голове. Эти кудри Старику пересадили (двуногие используют неизвестное мне доселе слово «ре-им-план-ти-ро-ва-ли») недавно, взяв их из межножья.

Двуногие самцы с возрастом теряют волосяной покров на голове — об этом я знаю от других я. Но сейчас жить с босой головой нельзя, это табу, и лояльным к власти самцам ре-им-план-ти-ру-ют волосы. «Что делать, Старик, такое время…» — говорит Мой двуногий. У него проблем с волосяным покровом, к слову сказать, нет. Белые длинные волосы висят надо лбом, едва не закрывая слезящихся глаз. Это неудобно, но Мой двуногий не срезает поросль — так надо, чтобы выглядеть лояльным.

Я много размышлял над тем, что такое волосы и зачем они двуногим. Скорее всего, волосы — это видоизмененная чешуя. Стало быть, двуногие произошли от безлапых. Из примитивных созданий вряд ли могут получиться высшие существа. Так и получилось с двуногими. Они погрязли в том хаосе, который создали сами, и не видят иного выхода, кроме как просто длить свои дни от рождения до смерти. Печальная участь, что и говорить…

Но вернемся к Старику. Его визиты — часть жизни Моего двуногого. Думаю, они не могут друг без друга. Двуногим свойственно накапливать эмоции, которые затем начинают давить на их разум, требуя выхода. Старик служит Моему двуногому для разрядки. Скорее всего, и Мой двуногий нужен Старику для тех же целей.

Вначале они пьют чай, перебрасываясь отдельными фразами. Это разминка, именуемая словом «пикировка». Затем Старик произносит монолог. Его монологи всегда разные: о роли интеллигенции, о войнах, о нацизме, об искусстве, о развитии общества, но какой бы темы Старик ни касался, каждый раз он приводит Моего двуногого в ярость.

Когда Старик заканчивает свой экзерсис, он принимается победно приглаживать черные жесткие кудри и промакивать выступивший на лбу пот зеленым носовым платком. Глаза его сверкают, губы шевелятся, словно он еще раз, уже беззвучно, проговаривает все то, что только что сказал.

И тут на него обрушивается Мой двуногий. Потрясая костлявыми руками, усеянными коричневыми пятнами, вперив в Старика яростный взгляд, способный, кажется, прожечь в нем дыру, он начинает кричать о дидактизме и скоропалительности, о самоуверенности, граничащей с безответственностью, о поверхностности и бритве какого-то Оккама.

Старик довольно потирает пухлые ручки. Старик улыбается. Старик изредка прерывает Моего двуногого, бросая фразы, как поленья в огонь: «Косность — это всегда дорога в тупик!», или «Рефлексия — удел банального ума!», или «Критика со стороны консерваторов — лучший показатель ценности новой идеи!», или «Nec plus ultra — дальше некуда, Саша, ты сам загнал себя в ловушку!» и так далее…

Заканчиваются споры двуногих всегда одинаково: Мой двуногий упирает дрожащий перст в портрет улыбчивого загорелого бородача, висящий на стене, и произносит: «Человека можно уничтожить, но победить его нельзя!»

Этот бородач для Моего двуногого — что-то вроде святыни. Истина в самой последней инстанции. Гуру. Устос. Махатма. Мой двуногий не знает, что в жизни бородач улыбался вовсе не так часто, как кажется. Он много кричал, ругался, хмурился, а однажды взял и выстрелил в себя из ружья.

Лишить себя жизни — тоже сумасшествие, но бородач не смотрел мне в глаза. Его разум помутило несовершенство. Несовершенство мира вокруг и внутри…

После того как Мой двуногий разит Старика своей любимой фразой, тот обычно поднимает вверх маленькие ладони: «Сдаюсь, сдаюсь! То, что меня не убивает — делает сильнее!»

Двуногие вновь садятся пить чай, но делаются вялыми, апатичными, и вскоре Старик уходит — чтобы спустя время прийти вновь.

Бывает, что к Моему двуногому приходит много двуногих. Самцы и самки, давно уже пережившие свой детородный возраст, они сидят за круглым столом, разговаривают, а потом Мой двуногий берет гитару, и все хором поют: «Возьмемся за руки, друзья…», и «Облака плывут в Абакан…», и «Нет дороге окончанья, есть зато ее итог…».

После таких посиделок Мой двуногий грустит. Он не спит всю ночь, ворочается, встает, ходит по темной комнате. Однажды я видел, как он плачет. Мой двуногий стоял у окна, стонал и все повторял: «Зачем?! Зачем мы были? Для чего?!», и еще: «Разве мы хотели такого? Это не мы! Не мы!!!»

* * *

Мендин очнулся на жесткой кушетке. Рядом — стойка с капельницей. Белый потолок, белые стены, белые занавески на окнах. Пищит аппаратура, позвякивают инструменты. Негромкие голоса витают в вышине, и Мендин с трудом разбирает слова…

— А крепкий старикан… О, гляди, в себя пришел!

— Да нет, он от наркоза еще полдня будет отходить, сейчас опять отъедет. Забавно, что с ним станется, когда он узнает, сколько должен за операцию…

— Не, там все нормально, Михалыч через коммерческий отдел пробил — у него квартира путевая, продаст и расплатится…

— А ты видала, какое родимое пятно у него на спине? Как звезда прям!

— Ну, бывает… Ему с таким пятном в армию было хорошо идти.

— Почему?