Читаем Агентство «БМВ» полностью

— Александр Николаевич, — сказал Гвоздь, невольно подтягиваясь, потому что Черкасов уселся рядом, — «Иголъка», «шпилька» — это все хорошо. Делать-то что будем? — Гвоздь норовил взять реванш у «сукиного кота», чей успех у шефа не был ему до конца понятен. — Насколько я врубаюсь, это кликуха кое-что говорит о том, чем этот Цитрус промышляет и в каких местах тусуется, — продолжал Гвоздь, пытаясь определить для себя круг проблем. — Тогда, может, нам взять Мансура — да и прогуляться с ним по этим самым местам — вдруг Мансур его узнает? Шанс, конечно, ничтожный, но все-таки есть, — добавил он.

— Как ты, интересно, станешь этого самого Мансура прогуливать, — с ехидной ухмылкой произнес Мамонов, — когда ты ему из своего любимого «Люгера» выбил напрочь голеностоп? Уж лучше бы ты стрелял ему в плечо…

— Дурак ты, — только и сказал Гвоздь и отвернулся. Ему, как человеку военному, было ясно, что промедли он хоть секунду — и Мансур бы ушёл.

Черкасов, надо сказать, хорошо это понимал. Некоторое время он сидел, глубоко задумавшись, после чего поднял тяжелую лысую голову и оглядел долгим взглядом своих людей. Мамонов — как всегда — смотрел ему чуть ли не в рот и готов был исполнять любое его задание. Кроме того, он умел действовать самостоятельно. Другое дело, полагаться на его инициативу Черкасов не мог и не хотел — незачем было давать «сукиному коту» слишком много воли. Он, конечно, дурак, но, как показали последние события, дурак довольно хитроумный.

Гвоздь же был исполнителем в его, так сказать, идеальном виде, хотя и с фантазиями. Правда, его фантазии распространялись в основном на боевые операции. По большому счету, Гвоздь и Мамонов были людьми вполне подходящими — так сказать, руки и вполне работоспособный мозг, вдохновляемые мощным интеллектом. На данный момент Черкасову ничего другого и не требовалось.

— Значит, так, Гвоздь, — сказал он, — ты поедешь на Измайловский рынок. Там у художников главное толковище. Тебе не кажется, что ты сам и особенно твой друг Мансур чем-то походите на вернувшихся с войны ветеранов? Придется тебе вместе с Мансуром сделать вид, что вы разыскиваете бывшего однополчанина по прозвищу Иголка или Цитрус — можешь называть обе клички. Работа непыльная, но скучная и может затянуться — так что ты, Гвоздь, много не пей. — Тут Черкасов ухмыльнулся — он знал, что сколько бы ни пил Гвоздь, ему это было что слону дробина.

— И не дай тебе Бог налить Мансуру: ты ж понимаешь, Гвоздь, что ему смотреть надо — и очень хорошо смотреть. Чтобы Цитруса увидеть. — Тут Черкасов нахмурился и пожевал губами. — В это я, как ты догадываешься, не очень верю, но всё-таки… Посули ему пять тысяч баксов в случае успеха… На эти бабки он сможет жить в своем Казахстане в течение лет примерно ста… Сам понимаешь, Касым его в суть своих дел не посвящал — ну и соответственно платил ему копейки. Ты все понял? — голос Черкасова неожиданно набрал страшную силу, и даже непробиваемая голова Гвоздя в плоском берете дернулась, как будто рядом с ней взорвалась граната.

Не получив никаких дополнительных инструкций, Гвоздь вышел. Мамонов расцвел.

— Здорово вы его, Александр Николаевич, — сказал он. — Сразу свое место стал знать, суконка!

— А ты-то — свое знаешь? — Черкасов поднял тяжёлый взгляд на своего помощника.

— Знаю, — сказал как отрезал «сукин кот». — Командуйте — все выполню. Вы, Александр Николаевич, для меня все равно что капитан первого ранга!

— Ну и славно, — произнес Черкасов, уложив руки на животе — вертеть пальцами. — Ты ведь не Гвоздь, ты лучше понимаешь, что такое «иголька». А потому тебе предстоит бродить по инстанциям — то есть по художественным вузам — отыскивать следы высококлассного графика-гравера, который способен сделать то, что делал Цитрус — то есть изготовлять фальшивые «грины» достаточно высокого качества. И не забудь, — огромный волосатый кулак Черкасова, которого так боялся Мамонов, замаячил в непосредственной близости от его носа, — внешность этого графика должна тютелька в тютельку совпадать с описанием, полученным от Мансура.

* * *

— Плёнки давай — и поскорее! — Капустинская одарила Летову злобным взглядом и протянула к ней руку с хищно загнутыми ногтями — настоящую лапу коршуна. Боря сидел за столом и, старательно отворачивая от Маринки морду, смотрел в окно — тоже был недоволен Летовой: какого, спрашивается, хрена она смылась с Кортневым и никого не предупредила? Короче говоря, Летовой оставалось одно — стоять и «обтекать» по полной программе.

Тем не менее она сдаваться без боя не собиралась.

— Нет у меня никаких пленок, — тоже довольно агрессивно провозгласила она. — Потому что я хлопнулась в обморок, когда Кортнев выхватил в «Первой формуле» нож. На него полез какой-то дебил в голубом десантном берете. Что, не нравится? Тогда увольняйте меня к чертовой матери, потому что я в жизни не думала — исходя из того, как сладко Валентина пела, расписывая цели и задачи нашего агентства, — что перед моим носом начнут сверкать ножи!