Читаем Агент презедента полностью

В прошлом он обратился к Рику, и привидение растворилось. Он решил, что в следующий раз не будет говорить. Но обнаружил, что трудно сопротивляться потребности говорить. Лежать, глядя на свою жену и видеть, как она глядит на тебя, было не нормально. Это противоречило любви. Он был знаком с идеей передачи мыслей без слов, поэтому он решил попробовать. Он сказал: "Труди!" шевеля губами, но не делая никаких звуков. Ему показалось, что привидение слегка наклонилось вперед и повернуло голову, словно пытаясь услышать. Он снова сказал беззвучно: "Труди!" И возможно, что ее губы задвигались. Разговаривала ли она с ним без звука? Он не умел читать по губам, но он представлял себе, что она произносит его имя. Потом, когда он попробовал эксперимент, то обнаружил, что слово "Ланни" произносится не губами, а языком.

"Что мне делать, Труди?" — подумал он. Обманул ли он себя, когда представил себе, что она ответила: "Делай, что я тебе сказала". Достаточно очевидно, что она могла так сказать. Любая жена, живая или мертвая, сказала бы так мужу, если бы она думала, что он вдруг прислушается. А мог он себе представить, что услышал: "Говори со мной мысленно"? Это тоже было могло быть с мужем, который в течение двадцати лет рассуждал о паранормальных явлениях, посещал медиумов, убеждая своих друзей делать то же самое, и ведя сложные записи важных сообщений.

Во всяком случае, всё это было в мыслях Ланни и оставалось там, в то время как привидение медленно растворялось в утреннем свете. У Ланни выступил пот на лбу и появился озноб, что было не нормально в Париже в конце лета. У него осталось почти непреодолимое убеждение, что там была Труди. По крайней мере, какая-то часть Труди, или что-то от нее, и в это она заставила его поверить. Ничто, что он прочитал или продумал, не могло склонить его к "спиритизму", но теперь он думает: "Предположим, что это может быть!" И снова: "Предположим, нацисты не могли убить ее!" Ланни вспомнил о встрече в Эммаусе, так жизненно изображённой Рембрандтом. — "Он же сказал им: и отчего вы печальны?… И сказал им: вот то, о чем Я вам говорил, еще быв с вами, что надлежит исполниться всему".[11]

IX

После этого опыта Ланни не узнал о привидениях ничего больше, чем он знал до этого. Была ли это Труди, её тело, ум или душа, или это было его собственное подсознание, создавшее синтез из десяти тысяч воспоминаний о Труди? Он никогда не мог бы ответить. Но эмоционально, Труди была там. Она для него превратила себя в реальность. Она перевела его десять тысяч воспоминаний в активную жизнь. И, кроме того, она дала ему инструкцию.

Ланни всегда, с самого раннего детства, принадлежал женщинам. Своего отца он видел редко. Его личность формировала его красивая и добрая мать, и когда она уезжала, чтобы погрузиться в вихрь светской жизни, она оставляла ребенка со служанками женщинами. Потом она возвращалась в облаках славы. И она и ее подруги, ослепительные и очаровательные создания, райские птицы, чей разговор напоминал заведенный граммофон, установленный на максимальной скорости, превратили яркого маленького мальчика в домашнюю зверушку. И он смотрел, как они прихорашивались и чистили пёрышки перед своими набегами в мужской мир. Ланни впитывал слова, которые никогда бы не были сказаны, если бы веселые дамы догадались, что ребенок мог их понять.

Потом в его жизнь пришла Розмэри. Вторая мать, но больше, чем мать, посвятившая его в тайны любви. Она была мягкой и доброй, все они всегда были с Ланни такими, потому что он был таким же с ними. Она могла бы остаться с ним на всю жизнь, только мир не позволил этого ей. Мир был гораздо более мощным, чем любой человек. Он был строгим и суровым и имел на всех свои виды, которым следовало подчиняться. Le grand monde, le haut monde, le monde d' élite, — Ланни слышал эти фразы из детства, и у него ушло много лет, чтобы понять этот monde, как он возник, и из чего, был получен его подавляющий авторитет.

Затем пришла Мари де Брюин, одно из созданий и представительниц этого мира. Дама высокого положения в Париже, она была его amie во французском стиле и справлялась с ним с тактом женщины, которая интеллектуально принимает превосходство мужского существа и не допускает мысли даже самой себе, что она управляет жизнью мужчины, которого любит. Всякий раз, когда Ланни делал или сказал что-нибудь, что не отвечало обычаям класса Мари, она не ругалась, она даже не упоминала об этом. Она просто становилась несчастной. И когда Ланни наблюдал это, то решал, что вряд ли стоит делать такие запретные вещи или говорить, или даже думать о них.