Читаем Агасфер. Чужое лицо полностью

– Отзвенел, говоришь? – Сонька вдруг оборвала смех, презрительно оскалилась. – Остепенился? Врешь, Рваный! Ты ведь свою «полторашку» даже не за те два последние ограбления получил, которые тебе господа сыскари простили, не за кражонку в полтораста рублей. Явился ты в полицию, представился бродягой беспаспортным и полетел на Сахалин вольною птицею. А хочешь, напомню, какое погоняло у тебя в городе Таганроге было, до того, как Рваным прозвали? Дудошником тебя кликали – за то, что душить любил баб да барышень ограбленных не сразу, а пальцами на горле играл, как на дудке. То перехватишь совсем воздух, то отпустишь маленько, чтобы засвистел горлом, захрипел человек. Тебе и морду-то порвала ножницами барышня, тобой недодушенная. Ты ее кончил, конечно, а сам из Таганрога съехал, потому как сильно тебя искать стали. Сказать – почему?

Даже при слабом свете единственной свечки смертельная бледность Рваного стала хорошо видна. Подавшись назад и вцепившись руками в стол, он молча открывал и закрывал рот, мелко тряс пегой неровной бородой.

– Потому что тебя сильно искать стали, Рваный! Потому что не захотели господа сыщики убийцу больше в своих осведомителях держать. Глядишь, такого живореза пригреешь – и свои головенки полетят. Вот и отступились от тебя, платить за проданные тобою души воровские больше не стали, велели с глаз подальше убираться.

Сделав эффектную паузу, Сонька снова заговорила:

– Так-то, Дудошник! Не хочешь должок Блохе через меня возвращать – выбирай! Или снова кандалами зазвенишь за души погубленные, или шепнет Блоха «иванам» про тебя, стукача мерзкого… А им, сам знаешь, следствие да суды ни к чему, у них свое толковище.

Разумеется, Рваный выбрал выгодное ему. Глядел он на Соньку при этом лютым зверем. Кабы она одна знала про его прошлое – не жить бы Соньке! Но за ее спиной маячила призрачная фигура Семы Блохи…

И вскоре покинул Рваный-Дудошник избу бабы-гренадера Шуры, оставив Соньке всю наличность, которая была при нем. Наличности этой было, к слову сказать, не слишком много – опасался сахалинский люд денежки в карманах носить, тем паче – по темному времени. Сонька же удовлетворилась клятвенным его обещанием в самое близкое время вернуть должок с лихвою. Она знала: не обманет!

Но слегка ошиблась в своих расчетах Сонька. Принеся на следующее же утро половину оговоренной суммы, Рваный ушел в глубокий запой. И через неделю, так и не «просохнувши», был найден под воротами своей избы с проломленной головой. Убийцу, разумеется, не нашли… Да никто убийц, собственно, и не искал: сыщиков полицейских на каторжном острове отродясь не было, а тюремным властям хватало забот со своими подопечными.

Впрочем, на первое время Сонька была довольна и тем, что удалось получить с кабатчика. Жила она весьма скромно, из роскошеств прежней своей, вольной жизни, оставила лишь вкусную еду. На свежую телятину и дичь тратилась, почти не торгуясь.

Но про Сему Блоху, нового сердечного своего друга, не забывала: редкий день не дарила караульному солдатику из кандальной тюрьмы пятачок – много гривенник и не шушукалась о чем-то с Семой где-нибудь в укромном уголке.

Прочие обитатели тюрьмы, включая самых отпетых, относились к знаменитой визитерше с большим уважением, отдавая должное редкой воровской «масти» и удачливости на этом поприще Соньки. Свиданиям старались не мешать, в разговор с ней вступали только тогда, когда та сама заговорит. А Сонька, особо не чинясь, в такие разговоры вступала все чаще и чаще. Особо интересных ей людишек любезно приглашала на чашку чаю к себе на квартиру.

По посту Александровскому мадам Блювштейн ходила в платке и мышиного цвета платье тюремного покроя – правда, без желтого туза на спине, как предписывалось Уложением о наказаниях. Однако – с поднятой головой. С дощатых тротуаров при встрече с тюремным начальством и их супругами, как требовалось правилами, не спрыгивала. Кланялась лишь «самому-самому» начальству, и то с достоинством. Остальных еле удостаивала коротким кивком.

Больше всего такое поведение мерзавки бесило жен чиновников островной администрации, на которых распространялись общие требования о почтении к тюремному начальству. Их Сонька и вовсе, казалось бы, не замечала. А будучи окликнута и распекаема местной дамой полусвета, глядела на нее так, что со стороны и не понять было, кто тут выше. Чаще же, не дослушав выговора, поворачивалась и шла своей дорогой.