Читаем Адвент полностью

Крыльцо не было обметено; чтобы не свалиться, Аня слегка подраскидала снег носком сапога и только потом поднялась сама и затащила Стешу. Нажала кнопку звонка. В хрупком полупросвеченном воздухе прозвучал парный аккорд («мой-о-тец за-пре-щал»).

Тишина.

– Может, ещё никого нет? – сказала Стеша не то чтобы с надеждой, но около того.

– Да нет, там свет же, смотри, – Аня снова нажала на звонок.

Тишина.

– Хм, – сказала Аня, покопалась в рюкзаке, поискала телефоны воспитательниц, но звонить не стала, а вместо этого решила попробовать снова.

На этот раз им всё-таки открыли. Аня дёрнула дверь, они вошли. Стеша потопала ногами, и с неё обвалился маленький сугроб.

– Каша пшённая, – прочла Аня, – бутерброд с маслом. Какао.

– Люблю пшёнку, бутерброд и какао, – сказала Стеша.

Они вошли в раздевалку группы. Там было холодно и пусто, пахло хлоркой. Навстречу никто не вышел. Аня спешила и стала помогать Стеше стаскивать сапоги. Стеша раскашлялась.

– Кашляет она у вас, – сказал голос воспитательницы Лены неожиданно близко, меньше чем в метре.

Аня обернулась. Она сидела на корточках перед Стешей. Лена, Елена Алексеевна, воспитательница лет пятидесяти пяти, нависала прямо над ней. Когда-то Лена нравилась Ане: корректная, с аккуратной стрижкой, она занималась с детьми развивающими играми и вроде как знала своё дело. Потом мало-помалу – пара фраз, пара случайных эмоций – Лена Ане категорически разонравилась. («Вы знаете, Стеша уже понемногу читает. Ей скучновато обводить и раскрашивать А и О. Может, дать ей другое задание?» – «Мы не можем учить всех индивидуально. А вы зря так рано нагружаете девочку».)

– Она у вас кашляет, – повторила Лена, глядя прямо на Аню, сверху вниз. – Вы приводите полубольного ребёнка. Ваше дело, конечно. Но мы можем и высадить.

– Стеша не заразная, – возразила Аня. – Мы же приносили справку. Это остаточный кашель после болезни. Наполовину аллергический. Здесь хлоркой пахнет, может, поэтому.

– Я не знаю, остаточный или нет, – сказала Лена. – Кстати, пока вы болели, ёлка была. Ваш подарок вам отдать? Вы платили.

– А, да-да, спасибо! – не то чтобы Ане нравилась идея получать новогодние подарки за неделю до праздника, но она была рада случаю поблагодарить Лену и взяла из её рук маленький полиэтиленовый пакет.

Лена, не слушая благодарности, молча ушла.

– Подарок? – подала голос Стеша, которая как раз надевала через голову платье. – Ой, дай посмотреть! – она выпростала одну руку, Аня протянула ей пакетик, а сама пошла расписываться в журнале. Она начинала спешить к врачу.

– Ой! – закричала Стеша. – Что это?

Аня обернулась и увидела: Стеша держит в руке что-то серо-оранжевое, очень странное, рука и лицо у неё в мелкой серой пыли, и вокруг тоже оседает пыль. Аня шагнула к Стеше и взяла у неё пакет. – Господи Боже мой. Беги мыть руки и лицо.

За те дни, что подарок пролежал в столе у Лены, мандарин в подарке совершенно сгнил и заплесневел. Серая плесень и гнилая мякоть покрыли и остальные сладости, и новогоднюю открытку, и мини-пазл.

– Лена, – позвала Аня. – Лена!

Стеша в туалете надрывно кашляла. Споры плесени с мандарина явно не пошли ей на пользу. Лена пришла с таким выражением лица, как будто уличила Аню в явном позоре.

– Вы слышите? – она показала на туалет. – Вам не стыдно вообще?!

Аня протянула ей пакет.

– Мандарин сгнил. Утилизируйте это всё, пожалуйста. Только осторожнее, там плесень.

Лена изобразила «фшоке», но всё же взяла пакет двумя пальцами и удалилась. Стеша пришла из туалета. Вокруг носа у неё была слегка размазана плесень, на платье остались сырые пятна от усердного умывания. Её не так расстроила гибель подарка, как непредвиденные изменения в ежедневной структуре прощания. Они с мамой сбились с такта. Теперь Стеше было трудно всё наладить. Губы у неё тряслись. Ей хотелось плакать сильнее, чем это было уместно. Она понимала, что ей не хватит обычного времени. А потом придётся идти в холодную, ярко освещённую, добела проветренную и совершенно пустую группу.

– Стеша, одевайся, – приказала Аня. – Сегодня ты в сад не идёшь. Врача я перенесу, а мы сейчас пойдём завтракать в кафе, гулять у Академии, снеговика лепить. И потом домой.

Стеша выпучила глаза. Она просто не знала, что сказать. Это была такая радость, как будто солнце взошло зимним утром. Аня наслаждалась и мучилась, ей хотелось плакать и смеяться одновременно, и она так и сделала – спускаясь по лестнице, беззвучно расплакалась, а когда они бежали через двор к воротам, рассмеялась почти в голос. Они бежали наперегонки, Стеша специально падала в снег, хрюкала и повизгивала от радости, как поросёнок.

(И не то чтобы свобода всегда была счастьем; просто свобода существовала не отдельно; она светилась в щелях повседневного существования, она уводила из него наружу – на секунду или навсегда – неважно, ведь на самом деле никакого времени не было.)