настолько хорошим математиком

да, не может

нет, не может

и вообще – не может

не бывает

нет

ну и что?

Жизнь продолжалась

или время, там, шло

Олег стал больше бывать с Костей

у них были, конечно, совсем иные отношения

как раз такие, какие нужны были Косте

они никогда не смотрели друг на друга

никогда друг друга не вызывали

и в каком-то смысле Веро оставался, продолжался

он был между ними таким, каким они его

запомнили

их третьим невидимым другом

между прочим, Олег в какой-то момент тоже

застыл

и стал не слишком отличаться от Веро

потому что он уехал, и Костя

запомнил его таким, каким он был на момент отъезда

восемь лет назад (или уже девять?

Одиннадцать?)

да и Костя для Олега остался тем же

каким был когда-то

они, правда, видели друг друга на экране

но сквозь экран казались друг другу такими же, как были

между тем Олег немного переменился

в Канаде он стал ходить в зал, бегать и всё такое

а Костя перестал выглядеть настолько юным

хотя по-прежнему казался моложе

и теперь у них были дети

и много чего ещё изменилось,

если рассказывать с точки зрения материи

но для них ничего не менялось

и в этом смысле Веро, с которым дела давным- давно обстояли совсем иначе,

нормально вписывался в их компанию

в их кампанию по устранению реальности

почему бы и не быть Веро – таким, каким они его запомнили

с его кудахтаньем и мотанием головой, и с его издёвками

с его озарениями и перескоками с темы

на тему

и невозможными пари, и другими вещами

которые сквозь дымку времени кажутся

не такими резкими

не такими стрёмными

и, главное, то

как смеялся Веро,

будто от чего-то (от всего)

решительно отказываясь

со смехом

так какая разница, что я такое

«есть я или нет»

ничего не изменится, буду ли я в Канаде или там, где сейчас Веро

всё равно то, что на самом деле есть «я»,

единственно ценное, – это мои работы или то, что можно помнить

когда нет этого, то нет и меня,

даже если материя продолжает существовать

и, может быть, это лучше всего – избавиться

от здешних тревог, от вины перед всей материей

от вины, которая сопровождает

человека на всём его пути

и которую он тащит и копит, как мусор,

и нет места, где бы он мог избавиться

или во что-то новое переработать эту тяжесть

вот какая мысль, новая и тёмная,

вставала перед Костей

по мере того как близился день восьмого декабря,

день самоубийства его отца

<p>4</p>

Время подходило к десяти утра. На улице медленно рассветало. Дворник выскребал подворотню, и её своды усиливали лязг железной лопаты.

Когда-то Аня работала в книжном магазине, обязана была являться к девяти тридцати, а ещё раньше – в «Теремке», тогда к без пятнадцати семь. Теперь Аня могла работать лёжа в постели. Работа больше не требовала рано вставать. Иногда можно было и вовсе не вставать: проснулась, достала ноут и работай.

Сегодня Аня правила собственную статью о кантате Иоганна Себастьяна Баха «Гряди, Спаситель народов», написанной, между прочим, на первое воскресенье Адвента. (Между тем как наступило уже второе воскресенье Адвента, в которое в баховском Лейпциге никакой церковной музыки не исполнялось.) Хорал этой кантаты похож на шествие. Представьте себе короля и его вельмож, его двор, который ждёт его выхода, и вот царственная особа является из ворот под специальную музыку, как раз для того написанную. Адвент – время ожидания Иисуса. Хор именно это и делает – ожидает, но как будто уже и предчувствует, как придёт Небесный Царь, и музыка не то чтобы изображает, но уж точно напоминает нам торжественный вход Господа в Иерусалим: «Гряди, Спаситель народов, явленный сын Девы. Весь мир дивится тому, какое Рождество уготовал Тебе Бог».

Затем следует ария тенора, в которой он призывает Иисуса: «Приди, Иисус, приди к Своей Церкви», тоже как будто встречающая Его «у кафедры и алтаря». Аня видит эту сцену, она представляется как старая торжественная картина, например, Сурбарана: глубокое синее небо, церковь в красных и жёлтых, тёплых золотистых, охристых тонах.

Потом наступает ночь. Иисус поёт: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною».

Мерные, ритмичные постукивания. То ли негромкий стук в дверь, то ли стук сердца. Иисус вошёл в Церковь. Теперь он входит в наши сердца. Иисус готов жить в нашем сердце, хотя мы – лишь прах.

И последний краткий хор – полный радости.

Стеша давно проснулась и сидела за столом на деревянном высоком икеевском стуле, держа в правой руке маленького увесистого пупса, а в левой – лисичку. Вокруг было полутемно. Лисичка и пупс почти беззвучно беседовали.

– А ты знаешь, – неслышно говорила лисичка, – что сегодня второе воскресенье Адвента? И можно уже петь: «Зажглась вторая свеча».

– А что будет в конце Адвента? – молча спрашивал пупс у лисички.

– Разве ты не знаешь, будет Рождество, – отвечала лисичка.

– А что такое Рождество?

– Это когда родился маленький Иисус, – отвечала лисичка. – Как только он родился, его положили в ореховую скорлупку, накрыли лепестком розы и пустили по течению реки.