Читаем А. Смолин, ведьмак полностью

Вот здесь мои подруги насторожились. Волконский суров, но справедлив, это знали все. Но что ожидать от новой собственницы? Ее характер для всех, кроме меня, по-прежнему оставался тайной за семью замками.

— Торта? — предложил я Ольге Михайловне, показав на стол. — За компанию?

— Черт, тут кусок уже не отрежешь, — озадачилась именинница, глядя на расковырянное со всех сторон кондитерское изделие.

— И «розочек» не осталось, — иезуитски добавил я, открывая ящик стола и доставая из него ложку. — Экая досада!

— Нечего было последнюю жрать! — справедливо обвинила меня Наташка. — Вот, гостья пришла, а нам и предложить нечего.

Ряжская подкатила к столу запасное кресло, до того стоявшее у стены, и уселась на него. Я протянул ей столовый прибор, предварительно вытерев его своим платком.

Женщина молча запустила ложку в торт, отковырнула кусок покремистее и отправила его в рот.

— Это по-нашему, — признала Ленка, опускаясь на стул.

— Ага, — подтвердила Наташка.

— Шампанского налейте, — прожевав торт, велела Ряжская. — У вас есть, я знаю.

— Глаз-алмаз! — восхитился я, пока Наташка доставала из шкафа запасной фужер. — Вот такой это человек, роднули мои. Все видит, все знает!

— С днем рождения, — не обращая на мои слова внимания, произнесла Ряжская. — Желаю, чтобы все в твоей жизни случилось так, как ты представляла себе тогда, когда тебе исполнилось пятнадцать лет.

Красиво сказано. Надо запомнить. Пригодится.

— Спасибо! — искренне ответила ей Ленка. — Пока особо ничего не сбылось из тех мечт, но я не теряю надежды.

— Не теряй. — Ряжская осушила фужер. — Не надо. И — подарок за мной.

— Да о чем вы? — смутилась девушка. — Какой подарок?

— Хороший, — губы Ольги Михайловны осветила та улыбка, появление которой, как правило, предвещало для меня какие-то неприятности. — А как по-другому?

Она встала, подошла ко мне, взъерошила мои волосы, а после еще и за шею обняла, пристроившись за спинкой кресла.

Вот что у них всех за привычка меня за голову хватать? То за щеки, то за волосы. Ей-ей, раздражать начинает.

— Вы же обе с моим Сашенькой огонь и воду прошли? Он мне рассказывал о вас. Больше скажу, когда начались кадровые перестановки, он мне сразу заявил, что вас они коснуться не должны. Я, разумеется, согласилась, но ему потом ох как пришлось эту свою просьбу отрабатывать. Ну вы же меня понимаете?

И все это время правая рука Ряжской не бездействовала. Она то снова трепала мои волосы, то гладила по щеке, а под конец ослабила галстук, расстегнула две пуговицы на рубашке и нырнула под нее. Причем сама Ольга Михайловна маленько наклонилась и уперлась своим подбородком в мой затылок.

Тут даже тупой догадается, как я отрабатывал свою просьбу, что уж говорить о Ленке с Наташкой?

Логика поступка Ряжской мне понятна, вот только есть один просчет. Не станут эти двое выносить сор из избы. Как раз потому, что не тупые. Ну и потом — они со мной дружат, и прекрасно понимают, каким боком мне такая сплетня выйти может.

— Надо перекурить, — мило улыбнувшись, сообщила Наташка. — Лен?

— И к Волконскому зайти, — поддержала ее подруга. — Он там, в своем кабинете, поди уже извелся весь, меня ожидая. Небось, мерит пол шагами, гадает чего я за конвертом не иду. Нельзя так с ним. Все-таки председатель правления.

После чего эта парочка спешно покинула наш кабинет. Правда, почти наверняка никуда и не подумала идти, заняв пост у двери, больно уж отчетливо простучали их каблучки, удаляясь. Чересчур реалистично. Не знаю только, подслушивают или нет.

— Даже не спрашивай, зачем я устроила все это представление, — промурлыкала Ряжская мне в ухо.

— Не буду, — пообещал я. — И так понятно. Еще шампанского?

— Позже, — отказалась она и погладила меня по голове. — Ну, и что вчера было?

— Среда, — ответил я. — Если календарь не врет.

— Не то. — Руки женщины крепко обвили мою шею. — Не то, Сашенька.

— Может, конкретизируете вопрос?

— Знаешь, я сначала очень хотела тебя убить, — шептала мне на ухо Ряжская. — Не фигурально, а по-настоящему. Первые десять минут только о том и думала. А потом перестала.

— Чой та?

— Мне страшно стало. Так страшно, как никогда не было. Даже в девяностых, когда меня в подвале неделю небритые товарищи в кожанках держали в цепях, на хлебе и воде, ежедневно обещая к нехорошей маме отрезать все, что только можно. Имеется в моей биографии такой момент. Так вот и тогда я так не боялась. Я ведь даже заплакать не могла. Знаешь, я теперь точно знаю, что означает пословица «лежит, как бревно». И когда наконец поняла, что чувствую ноги, то передумала тебя убивать.

— Повторюсь — чой та?

— А у меня нет уверенности в том, что ты после смерти не заявишься ко мне, чтобы отомстить. И если ты такое сотворил, чтобы я просто подумала о своих словах, то что ты устроишь тогда, когда разозлишься? Я не хочу этого знать.

— Ну я в свое пожелание подумать вкладывал немного другой смысл, но в целом направление верное, — одобрил я ее слова.

— Подумала, Саша. — Ряжская прижалась к моей щеке. — Ох, как я подумала. Время-то было. И, знаешь что?

— Что?