— Конечно, — повторяет Тор и ловко подкидывает вверх свой молот.

— Разнесу ему голову. Сделаю девять шагов назад. Упаду отравленный его ядом. Судьба.

Хюмир не находит, что сказать и неловко оглядывается.

— Что это? — спрашивает он Тора и показывает на приближающееся по морю черное пятно.

— Наглфар, — отвечает Тор, — Корабль из ногтей мертвецов.

— Мертвецов? — Хюмира передергивает, — И кто же на нем плывет?

— Ты.

Хюмир внимательно смотрит на Тора, но тот, похоже, вовсе не шутит.

— Понимаешь, Хюмир, — вздыхает Тор, — Это как со жбаном. Ты что-то делаешь, потому, что не можешь ничего не делать. Но что-бы ты не делал, ничего не изменится, жбан тебе не сохранить. Так и теперь. У тебя есть сила изменить мир. Потому, что ты и есть часть этой силы. Хочешь ты этого или нет.

Хюмир задумывается.

— И кто же победит? — спрашивает он наконец.

— Какая может быть победа, когда нет выбора? — вздыхает Тор и перехватывает молот поудобнее.

Хюмир трет лоб и снова ложится в снег. Когда нет выбора, нужно уметь наслаждаться его иллюзией. Пока есть время. Тюмир лежит и думает выборе. И о силе. Наглфар идет к берегу.

10 Жезлов

Подавление

Этот аркан описывает ситуацию, аналогичную, скажем, борьбе советских диссидентов с системой (конечно, вовсе не обязательно в таких же масштабах, драма вполне может разыгрываться на работе, или даже дома, в семье).

При очень благоприятном раскладе Десятка Жезлов обещает трудную и сомнительную, но все же победу. При неблагоприятном «диссиденту» не поздоровится.

Но сопротивление тупой, грубой подавляющей силе, наличие которой в вашей жизни констатирует Десятка Жезлов, в любом случае имеет смысл.

П. Бормор

После бала

"Золушка! Вынеси мусор!"

Золушка в ужасе вскакивает на кровати. Уф, нет… Какое счастье, это всего лишь сон.

Дворцовая опочивальня тонет в полумраке, рядом тихо похрапывает прекрасный принц. Муж. А она — замужняя дама. Принцесса. И не обязана больше перебирать просо и сажать розовые кусты. Наконец-то свободна. Вырвалась. Какое же это счастье — не видеть одутловатой рожи своей мачехи и её придурковатых дочек, не зависеть больше от их идиотских капризов…

— Золушка!

Ох, нет, это не сон!

Золушка скатывается с кровати, сует ноги в хрустальные башмачки и бежит на требовательный зов.

— Войди, дитя моё.

— Да, Ваше Величество.

— Можешь называть меня просто матушкой.

— Да, матушка.

Королева. Свекровь. Смотрит, как на таракана.

— Передай мне вон ту папку, детка. Да, ту. Спасибо. И постой тут рядом.

Нет, даже не как на таракана. Тараканы всё-таки водятся во дворце, хотя этот факт и замалчивается. А такой взгляд могла бы заслужить разве что плесень, которой тут не место.

— Вчера я имела долгую интересную беседу с твоей матерью, — скучающим голосом произносит королева, и рассеянно теребит завязки на папке. — Да, нечего сказать, учудил мой сыночек.

Золушка молчит. Она и сама всё понимает. Конечно, для родителей принца его выбор оказался тяжким ударом. Кто она такая — без роду, без племени, без образования. Только и есть в ней, что ножки маленькие.

— Ну что ж, — с хорошо отмеренной долей сожаления вздыхает королева. — Сделанного не поправишь, добро пожаловать в семью. Постарайся быть примерной женой моему сыну. А мне — послушной дочерью.

Папка в руках королевы раскрывается, скользит вбок, ворох бумаг проливается из нее на пол, выплескивается под ноги Золушке.

— Ах, какая досада, — королева сочувственно щелкает языком. — Девочка моя, будь добра, собери это. И рассортируй. Деловые письма отдельно, переписку с иноземными послами — отдельно. А потом, когда закончишь, напиши им всем ответ. И сделай копии для архива. А для меня, будь другом, составь краткий обзор. Ну и для короля тоже, само собой, — Королева смотрит на Золушку с холодной мстительной улыбкой. — И постарайся управиться до завтрака.

2 Чаши

Любовь

Эта карта смягчает даже самый неблагоприятный расклад.

В наихудшем случае будет вам курортный роман вместо большого и светлого чувства. Но все равно неплохо.

Фекла Дюссельдорф

…and Juliet

— И они надеются, они на-де-ют-ся, что он любит их! — она торжествующе смотрит на меня круглыми карими глазами, ставит красную чашку на плетеную бамбуковую подставку, удобно устраивая в кресле пышное тело, завернутое в легкую индийскую ткань.

Киваю, и глотаю обжигающую нёбо лаву, пахнущую кардамоном и корицей.

— Но мы все только и надеемся на то, что нас любят. Мы из кожи вон лезем, чтобы стать достойными любви. Какая разница между надеждой на любовь Бога, и надеждой на любовь человека? Никакой.

Мы, не сговариваясь, смеемся нелепой глубине нашей дискуссии; она машет на меня руками, и идет на кухню варить очередную порцию кофе. Я смотрю, как, огибая фонари, к окну подползает вечерняя лиловая мгла. Все, чего я хочу, с первого дня жизни, и, вероятно, буду хотеть до самого распоследнего хриплого вздоха — чтобы меня любили. На улице надсадно орут коты — вероятно, они хотят того же самого, взывая к своему кошачьему богу.

* * *