Читаем 42 полностью

Сидел на террасе ресторана в Базеле, на Барфюс-серплац, перед салатом «Ницца», которым был обязан какому-то, видимо, отлучившемуся в туалет туристу. Его спутница довольствовалась стаканом минеральной воды, который наклонно держала в одной руке, в то время как другой наливала воду из маленькой бутылочки, точнее, балансировала между двух емкостей сгустком прозрачной искусственной смолы с кристалликами пузырьков. Внезапное бурление воды! Оно показалось ему грозным клокотанием, предвестием взрыва, ведь надо было ожидать, что в поле зрения сейчас проступят всё разъедающие черные дыры или миллиарды обломков разбитых прошлых времен свалятся на него «как из чудо-мешка». Однако дела развивались вполне логичным образом, и он сам застыл с салатным листом во рту, наподобие швейцарской коровы, когда зеленоглазая блондинка напротив него в ужасе уронила «ити» бутылку, «ни» переполненный пенный стакан — сам Дайсукэ моментально был сражен обрушившейся насыщенностью ресторанных и уличных звуков и парализован видом по-настоящему едущей ящерицы трамвая, неимоверной движущейся массы за плечом женщины — «сан» открыла рот для крика, отчетливое начало которого тут же замерло вместе со всем остальным, и потому осталась с овально искаженным лицом, как достойная модель финского художника «Мюнка». В ее глазах он еще долгое время мог разглядывать булавочные головки силуэта лу-ноликого чужака, в которого превратился ее спутник, а возможно, муж. Снова и снова, может быть, по два, три часа проводил он за столом с заледеневшей лужицей минеральной воды, рассматривая отпечатанную в остекленевших испуганных глазах картину собственного прошлого, миниатюрную документацию единственных трех реальных секунд, а потом отходил к металлической ограде ресторанной террасы, глядя на Барфюссерплац и подозревая каждый булыжник в возможности минимального движения, но в результате сохранилось лишь одно, обращенные к нему слова, незабываемые, как татуировка, вот уже пять недель держались в памяти неровные бегущие строчки реклам и вывесок на фасадах узких и высоких домов: Парикмахерская — Женский и мужской солярий — «Макдоналдс» — Ресторан «У бурого медведя» — Бар «Рио» — Аптека — Бодега «Штраусе» — Бар «Don't worry, be happy»[52] — Базелер Цайтунг — Все виды страховок, вкладов, накоплений.

— Вот это нам подходит, — улыбнулся я. — Не волнуйся и будь счастлив!

— Есть ли у тебя накопления? — спрашивает он и раскрывает руки, будто намереваясь взмыть над озером азиатским гигантским пеликаном. — Страховки? Вклады?

Мы опять рассчитываем и опять считаем. На что-то, по крайней мере, на еще один РАЗРЫВ или РЫВОК, на дальнейшие помехи материи, в истинности, в миллиметровой точности которой нельзя сомневаться, ведь она испытана всеми возможными бурами, зондами, вскрытиями и вивисекциями, и все же в ней появилась первая трещинка и неожиданные шильонские гротескные наросты. Дайсукэ тоже не удержался и проверил шокирующе аутентичную восковую фигуру престарелого ловца бабочек — по его мнению, это шотландский писатель из клана Макмастер, родственник владельцев отеля, — хотя всего лишь поскреб по нему ногтем. Одного из лже-Шперберов он тоже подверг проверке, иголкой, совершенно не веря, что пойдет кровь. За три секунды в Токио миллионы жизней продвинулись немного дальше, в ночи, то есть в сумерках, там же сейчас 19:47, огни десятков тысяч неоновых труб над Гиндзой на короткий момент замигали, что выглядело, наверное, системной проверкой исполинского космического корабля. Уже пять лет не портится свежая рыба на рынке Цукидзи. Идти в темноте, по пылающим каменным пустыням Токио. Ничто не манит его сильнее, ни о чем он не мечтает так жадно.

— Пять страшных лет без перерыва. Да ты с ума сойдешь, к тому же с семьей, — пытаюсь я его успокоить. — И на всю Японию ни единого луча солнца!