Мы выбрали путь вдоль северного берега озера. Дня за два он без труда приведет нас в Коппе и к третьему раздаточному пункту «Бюллетеней». Обед в Лозанне. Над нами уходит в вышину громоздкая колокольня, наверное, самого большого швейцарского собора Нотр-Дам, которую уже 700 лет как овевают громы и молнии. Дайсукэ как-то раз забрался на самый верх.

— Когда? — спрашивает Анна чересчур резко и чересчур торопливо, и недавно минувшие времена незримыми ядовитыми змеями оплетают хромированные ножки ресторанных столиков под открытым небом.

6

Сквозь обращенный вспять бинокль дна моего бокала я вижу в пятидесятиметровом отдалении окрашенные в тона меда и стыда четверть часа на железнодорожном перроне. Вполне возможно там найти отряд Адрианов, двенадцать штук, еще крепких мужчин за тридцать, произведенных с минутными задержками, так что большинство из них, сидя, натирают невидимыми кубиками льда виртуальное бедро лежащего на бетоне псевдоклона со спущенными джинсами, и в силу почти полной неподвижности туловища застыли в виде гигантского многорукого жука со сросшимися головами. Лишь одиннадцатый экземпляр стоит, только что усадив красотку на скамью, и готовится уйти, в то время как двенадцатый опять нагнулся, прищурившись, играя, видимо, роль акушера с белым треугольником трусов вместо марлевой повязки. Это был нежный, чуть солоноватый, мускусный запах, точно как от Карин, но одновременно чужой, однако так легко, слишком легко можно было представить, как ты привыкаешь к нему, обживаешься в нем. От нахлынувшего ужаса заменяемости у меня тогда подкосились колени, хотя, точнее говоря, этот ужас и заставил меня вскочить на ноги и погнал в Мюнхен, Берлин, Узедом, Мюнхен, Берлин, Флоренцию, которую — столько утешения, столько искусства — вполне можно перескочить и вообще переиначить, так что ты несешься во флюиде похотливой анонимности, как рыбий самец в мутно-молочном подводном облаке ждущих оплодотворения икринок. Учишься отказываться. Впадаешь в спокойствие, иногда на недели, устало и расслабленно глядя на замороженные фигуры великого повсеместного токования, мелкой смехотворной частью которого ты сам являешься.

— …ушел ведь одним из первых.

Речь обо мне. Какая роскошь, когда невозможно подслушивать! Анна, Борис и Дайсукэ Кубота смотрят на меня с видимым усилием разобрать мои мысли в данный момент. Нам надо бы открыться друг другу, распаковаться, полностью и без стеснения, начиная с четырех удивительно похожих рюкзаков, опирающихся на корытце с остекленевшими геранями. На свет, возможно, появится почти идентичное содержимое, хроносферно оптимизированный стальной, брильянтовый, смертоносный рацион («Кар МК9» отсутствует, перейдя к Софи). Наши умы занимает тема смерти и убийства, пока мы разделываем рыб и отправляем их в машины времени наших тел, не обращая никакого внимания ни на идущих прямо на нас женщин, с чьих тарелок мы едим, ни на их белоблузочных спутниц, усевшихся на пол около гераней. Мы насчитываем двадцать финалов, поначалу с более или менее привычным градусом насилия: смерть мадам Дену (чайка-убийца) и чемпиона по прыжкам из окон Матье Сильвана, трех мужчин, двух женщин и троих детей, жертв неизвестной эпидемии в Деревне Неведения, к которым, возможно, уже присоединился и третий муж Софи (Дайсукэ потрясен нашим рассказом). Затем рассматриваем недавний двусмысленный конец телохранителя Мёллера (теперь уже все согласны со зловещей ролью скудоумия) и убийства, из которых три (эсэсовец, серб, торговец оружием) несомненно дело рук бригады «Спящая Красавица», а два других (Тийе и Торгау), по мнению Анны и Дайсукэ, — нет, несмотря на навязчивую розу. Четверо нехронифицированных пострадали от невменяемых инсталляций Торгау, прежде чем его удалось казнить. Кто еще? Шпербера можно причислять к живым то ли наполовину, то ли в двенадцатикратном размере, если не в тринадцатикратном для случая пробуждения всех хозяев Шильонского замка, которые устроят там аттракцион в духе цирка уродов. Трупы в подвале, полутрупы на подоконнике, смертники на отпуске, те, кого разорвет следующий РЫВОК или сметет следующий РАЗРЫВ, — вот кто приходит на ум, и наши лица становятся каменными фасадами, на минуту, вторую, пока мне не бросается в глаза долгожданный повод для перемены темы — Дайсукэ носит только одни часы. Разумеется, японские.

— Это совет Хаями? — спрашиваю. — Ультрастабильное АТОМное харакири?

— Пулеголовый давно уже — пустоголовый. — Дайсукэ не волнует, что его соотечественник (как утверждают Анна с Борисом) на третьей конференции предсказал РЫВОК правильного размера, трехсекундное глиссандо. — Ему просто повезло, вот и все.

— И все-таки он сумел сосчитать до трех, — рассудительно говорит Анна.