Читаем 228.1 полностью

– А вот тут я тебе ничего колоть не советую, администрация увидит, что у тебя новое наколотое, тут же в ШИЗО21 определит, или не дай Бог подцепишь заразу и будешь мучиться весь оставшийся срок от какого-нибудь сифилиса, тут, знаешь ли, каждый второй этой срамной болезнью болен, – подняв указательный палец вверх, словно обращаясь к Господу Богу, прошептал Иваныч, – Господи прости, Господи прости, Господи прости, – повернувшись к стене и перекрестившись, покаялся Иваныч и сел на место, тяжело вздохнув, проведя ладонью по лбу.

Беридзе удивился, действительно, в стену под замазанным окном была вмонтирована длинная железная полка, на которой стояло огромное количество всевозможных икон, аккуратных, чистых, без пятен, без засален, без дырок деревянных икон. Там были и образы Божьей матери с ребенком, и образы святых на коне, и образы блаженных Ксении Петербургской и Матроны Московской.

– Видишь ли, тут у нас как, – продолжил Иваныч, – главное – не контачить с дырявыми петушарами, грев организовывать хороший, ментам ни на кого не стучать и слова подбирать, к примеру слово козёл в нашем обществе употреблять нельзя. Козёл, знаешь, кто такой, имел, наверное, с ними общение?

– Да, имел, обыскивали, как только доставили из суда, к татуировке тогда прикопались.

– Ну это те ещё петушки, не дай Бог им на этапе попасть в общий вагон, ох уж эти крысы бегать будут, ох уж рвать им жилы мы будем. У нас тут свой есть, вот видишь «дальняк»? – глядя в сторону занавески, спросил Иваныч. – Там у нас рядом с унитазом место дырявого петушары. Понимаешь, о ком я?

Туалет, а вернее унитаз без ободка и без смывного бочка, был в дальнем углу камеры и стоял напротив умывальника. Унитаз был огорожен какими-то грязными занавесками, а рядом с ними стоял ковш, наполненный водой, который заменял арестантам смывной бачок. Чуть поодаль был разложен матрас, на котором лежали тарелка, кружка и ложка.

Иваныч встал с места, подойдя к дальняку и показывая пальцем на матрас, громко и отрывисто произнёс: «Сюда не подходи, на матрас не наступай, с этой тварью не общайся. И ещё увидишь, что он во весь рост по камере пошёл, кинь в него тапком или мне скажи, я с ним быстро разберусь».

– Понятно, а по поводу грева, я должен передачки от родителей отдавать?

– Нет, ты домой звонить хочешь?

– А что тут можно?

– Ты на вопрос отвечай, а потом свои вопросы мне задавай.

– Да, хочу.

– Вечером нам телефон пацаны сверху по дороге передадут, мы тебе дадим, матери наберёшь, попросишь её, чтобы тысячи две на номер положила, вот и будет твой первый грев. А дальше разберёмся.

– Ясно, я не против.

– Так, ну в общем считай, что ты у нас прописался, – отдавая Беридзе постановление суда о страже, просипел Иваныч.

– А вот и твоё место, – улыбаясь и хлопая по железной опоре нар, сказал Иваныч, – так, пацанов наших сегодня всех в суд забрали, кого-то на этап, но ничего, вечером вернутся, и начнутся движения, а пока поспать можешь, вертухаи днём не заходят, и шмона22 не бойся, он два раза в день: утром и перед сном.

Беридзе разместился на своей шконке и теперь почувствовал себя взаперти: сверху и снизу его также сдавливали чужие нары, и он ощущал себя как будто погребённым в гроб. Закрыв глаза, Георгий увидел не чёрный экран, нет, ему не было темно, ему было по-настоящему страшно.

Теперь он всем своим нутром чувствовал одиночество, понимая, что скоро он либо начнёт выть по-волчьи, а если и не начнёт, то его заставят, а хуже того, могут и опустить на низ пищевой лестницы в разряд петушар. «Эх, быстрее бы суд, чтобы уже понимать, сколько ему дадут срока и где он этот срок будет отбывать. Как там мать, отец, как там брат, как там друзья? – эти мысли не покидали Беридзе и постоянно на него ещё больше давили, не давая ему покоя. – Кто обо мне думает и что думает, а главное – кто я теперь в их глазах? Отец теперь от меня откажется, у него нрав такой, он человек эмоциональный, мать простит, конечно, куда ей деваться, я же её сын, а брат? Что будет делать брат? Да и мне в целом как быть…» Беридзе становилось хуже, и теперь он начинал понимать, что чувствует зверь, загнанный в угол, перед своей смертью. Тюрьма и смерть, оказывается, так близки, что от этого чувства Георгию становилось всё хуже и хуже. Переворачиваясь с бока на бок, он пытался уснуть, но мысли о семье и о близких ему людях продолжали его терзать, не давая какого-либо покоя. Провалявшись так несколько часов, Беридзе услышал скрежет замка в замочной скважине.

– Голову опустили, пасти закрыли. По одному проходим, – послышался голос конвоира из коридора.

В камеру зашли 5 молодых парней, один из которых был в сильно подавленном состоянии и что-то повторял скороговоркой.

– Ну что, Демьян, угадал я твой срок? – из-за стола весело прокричал Иваныч.

– Да какой там угадал, папа… 17 лет дали, как так 17 лет, и кому дали, я же в такси работал, я же не знал, – заикаясь и давясь от нехватки воздуха, отвечал ему смятённый парень.