— Мужик по имени Хартуэлл. Он с нами разговаривал. Забыл где. А как он джин хлещет! Он рассказал нам про Камю… Один франко-алжирский футболист, ты, возможно, про него слышал… Так вот, этот тип убил другого типа, а тогда понял, что он человек. Он сделал что-то безо всякой на то причины и понял, что это делает его свободным. Только люди способны на acte gratuit. Все остальное — я про большую гребаную Вселенную и все звезды — все должно следовать каким-то законам. Но люди должны доказывать, что они свободны, делая разные вещи… ну там убийства и драки.

— То, что мы делаем, не gratuit, — возразил Тод. — Не может быть. Если мы антигосовские, мы должны быть как следует антигосовскими. А это означает бодаться с законом, потому что он госовский. Как латынь и древнегреческий — антигосовские. Поэтому насилие, Шекспир и Платон заодно. Должны быть заодно. И литература учит мести. Когда я читал «Дон Кихота», то вмазывал каждому, кто не был худым, высоким и чуточку мечтательным. Маленьких толстяков я тоже не трогал.

— А что за мудреное греческое слово ты вчера ввернул? — спросил Тода Тасс.

— Симбиоз?

— Оно самое.

— Вот именно. Где были бы без нас подхристники?

У Бева голова шла кругом. Все это взаправду происходило.

— Объясните, — попросил он.

— Те ребята, — сказал Тасс, — которые завели общину ПХ, или Подпольного Христа. На перегоне «Дистрикт-лайн», линии подземки, которую закрыли. Они устраивают собрания, называют их ужинами любви, с настоящим трахом, парень с девушкой, парень с парнем, но пожрать там — только горбушка и капелюха дешевого пойла. Иногда мы его для них тырим. Они говорят, хлеб и вино это на самом деле Иисус. А потом идут искать на свою голову неприятностей.

— Христианское насилие? — спросил Бев, готовый уже поверить во что угодно.

— Да нет же! Они идут, чтобы им наподдали. Тогда они практикуют христовость — возлюби своего врага. Вот тут вступаем мы. Но мы вроде как чересчур свои, вот в чем беда, недостаточно крепко вмазываем. Вот пусть сами и крадут себе вино, — закончил он с внезапной злобой.

— Главное тут, — все еще неловко сказал Бев, — элементы, подрывающие культуру. Искусство подрывает устои. И философия тоже. Государство прикончило Сократа.

— Да, знаю, — нахмурился Тасс. — Критон, мы должны Эскулапу петуха.

— О, Kriton, — перевел обратно Бев, — to Asklipio opheilmen alektruona.

— Еще, еще! — взвился Тасс, хватая Бева за лацкан поношенного пальто. — Боже ты мой, это же настоящие слова, это взаправду безумный малый чешет!

Бев, у которого еще осталась ручка, записал фразу латиницей на пачке сигарет Тасса. Тасс молча проглотил строчки, потом сказал:

— Меня дрожь пробрала, когда я по-английски читал. До самых костей. А теперь все заново будет. Пришлось навалять тем грекам, которые вонючий ресторан в Кэмберуэллсе держат. Из-за этого. А потом я нашел того типа, который налепил на свою забегаловку имя Сократа. «Издевательство», — сказал я и уж врезал сапогом как надо.

Бев про себя содрогнулся: перед ним возникла картинка покалеченного и изнасилованного сынишки Ирвинов. Неужели он страдал и умер, потому что не был литературным персонажем? Или потому что этого хотел, эдакая экстремальная христовость? Кто разберется в черном сердце человека?

— А вы не боитесь, что вас поймают? — спросил он. — Что вас посадят?

— Нет. — Тасс несколько раз медленно качнул головой. — Страха нет. Это высшее испытание, понимаешь? Проверить, можешь ли ты жить один внутри своей черепушки. Это одна из причин продолжать, надо посмотреть, сможешь ли жить с самим собой. Истинная свобода — быть одному в камере, а у тебя весь твой мозг, чтобы по нему путешествовать, как по целой стране. Но никого никогда не ловят. Нгурувы держатся от нас подальше.

— Не знаю такого слова. Полицейские?

— «Свинья» на суалихи. Шанзирим — это по-арабски — они хуже, не хотят, чтобы кровь попала им на мундиры. «О Критон, — начал читать он, — то Аск…

— «А потому уплати. Не пренебрегай им», — сказал Бев. — Вот как там дальше.

— Давай по-гречески. Давай по-настоящему. Хочу, чтобы прошлое было передо мной, как будто оно взаправду тут.

— Остального не помню, — признался Бев, — извини. Ты прав насчет прошлого. У нас нет долгов ни перед настоящим, ни перед будущим. Не дать прошлому умереть, уплатить долг. Кто-то же должен это сделать.

6

Свободные британцы

На следующий вечер замерзший Бев набрел на заброшенную фабрику позади Хэммерсмит-бродвей. Во дворе, отгороженном от улицы забором с воротами, вокруг костра сидели люди в лохмотьях. От вони горелого мяса рот у Бева наполнился слюной. Ворота были приоткрыты.

— Нет места, нет места, — сказал ученого вида мужчина в поношенных и грязных теплых штанах в клетку и резиновых сапогах. Но глаза у него были добрые.

Бев без приглашения сел на старую бочку.

— Антигосовские? — спросил он. — Все?

Они посмотрели на него настороженно.

— Ваш род занятий? — спросил ученый.

Бев назвал. Тот кивнул в ответ.