Читаем 1985 полностью

Один из мальчишек с силой выдохнул — точно после долгого, полной грудью, вдоха. Главарь куминов, чернокожий, но с арийским профилем, вытащил пачку «Сейвьюк финнс».

— Курить хочешь?

— Спасибо, но пришлось завязать.

— Без работы? Профсоюзные mashaki[17]? Ты антигосовский?

— Да, да и да.

Куминов было семеро, но все чернокожие.

— Ага… — протянул вожак.

Поскольку через улицу, по Грейт-Смит-стрит в Вестминстере, где от изморози белел фундамент новой мечети, шагал деловито одинокий человек, человек, которому есть куда идти.

— Али и Тод! — бросил вожак.

Двое названных перешли улицу и, ловко подставив мужчине подножку, врезали ботинками в левый бок, а после обшмонали. Вернулись они с тридцатью пятью фунтовыми банкнотами.

— Ладненько, — сказал вожак. — Ты со мной, Тод. Остальные около одиннадцати в «Плаксе», идет?

— Идет.

— Идет, Тасс.

А пока Тасс и Тод, желтоватый, хрупкий с виду парнишка, который пританцовывал от холода, отвели Бева в столовку для безработных у Вестминстерского моста. Там его накормили сэндвичами с ветчиной, сосиской в тесте, макаронами и томатным супом из бумажного стаканчика. Женщина за стойкой сказала, они-де должны предъявить свои удостоверения безработных, прежде чем смогут воспользоваться низкими, дотационными ценами, но мальчишки только огрызнулись в ответ.

Пока Бев жадно глотал еду, Тасс сказал:

— Слышал когда-нибудь про Мизусако?

— Японец? Изобретатель метода волынки?

— Отлично. Но ты пару букв потерял. «Волыны» было бы точнее, «волына» — пушка, ствол, сечешь? А про метод ты верно сказал. Тут именно метод.

— Он говорит, мол, проблема в том, что трудно отделить культуру от нравственности, — серьезно вставил Тод. — Поскольку культура порождение обществ, она вынуждена проповедовать общественные ценности. Ну, я про то, что с его слов выходит, что книги не про злодейство. Они проповедуют, как быть хорошим.

— Строго говоря, книги ничего не должны проповедовать, — жуя, отозвался Бев. — Знание и красота — вне рамок этики. А как сюда ваш Мизусако вписывается?

— Он в тюрьме где-то в Штатах, — сказал Тасс, пуская ароматные колечки дыма. — Он ездил по студенческим кампусам, проповедовал беза… незаитер… черт… незатерес… черт, черт-черт…

— Незаинтересованность?

— Ну и словечко, язык сломаешь. Ну да, ее самую. Бесплатное обучение, свободное действие. Он говорил про ПУ.

— Про ПТУ?

— Да нет, про ПУ, про подпольный университет. Оплачиваемый грабежом, то есть насилием. И там преподают бесполезные вещи. Латынь, греческий, историю. У нас паршивое образование, верно?

— Верно.

— Паршивое, потому что профсоюзное. Паршивое, потому что чешет всех под одну гребенку. Умникам у них нет места. Кое-что не позволяется, дескать, рабочим это неполезно. А отсюда следует, что как раз то, чего они не позволяют, единственное, что стоит знать. Сечешь?

— Логика тут есть.

— Мы ходим в школу, все наши, до тринадцати лет. Таков закон. Ладно, мы ходим и не слушаем ахинею, которую они зовут социологией и ЯРом. Мы сидим на задних партах и читаем на латыни.

— Кто учит вас латыни?

— Есть антигосовские учителя, понимаешь ли. Сам учитель?

— Истории. Совершенно бесполезно.

— Ладно, есть такие, кого вышвырнули из школ за то, что не хотели преподавать предписанную чушь, сечешь? Они бродяжничают, вроде как ты бродяжничаешь. Мы подбрасываем им деньжат, как тебе подбросили. А они взамен дают нам чуток образования. Настоящего, не дрянь из госовских школ.

— Хотите что-нибудь сейчас?

— Одно, — сказал Тод. — Как мы дошли до такого бардака?

Бев набрал в грудь побольше воздуха и тут же поперхнулся крошками от сосиски в тесте.

— Рабочие говорят, что это бардак? Ваши родители говорят, что это бардак?

— Они ничего не говорят, — ответил Тасс. — Они потребляют. Но это же непруха, иначе не было бы, мать вашу, все так беспросветно.

— Тут я с тобой соглашусь. — Бев невольно усмехнулся прямоте Тасса. — Давайте попробую объяснить наш бардак попроще. С начала истории были имущие и неимущие. В политике возникли и развивались две партии: задачей одной было гарантировать, чтобы имущие и впредь продолжали иметь, даже преумножать то, что имеют, задачей другой — превратить неимущих в имущих. Их идея: ни бедных, ни богатых, просто чтобы хватало на всех. Ллевелизм, эгалитаризм, справедливое общество. Сейчас у нас социалистическое государство. У нас оно более или менее неизменно с сорок пятого года. Кем были неимущие? Рабочие, пролетариат. Их угнетали имущие, то есть капиталисты. Рабочие объединялись в организации настолько крупные, что их уже не могли эксплуатировать капиталисты. В профсоюзы. Так вот, капиталисты пытались использовать несиндикализированную рабочую силу. Наступило время, когда это поставило их вне закона. Профсоюзы одержали и одерживают верх. Тем, кого раньше эксплуатировали, хорошо живется. Что тут дурного?

— Должно же что-то быть, — откликнулся Тасс, — если жизнь такая охренительно серая.