Читаем 18x9 полностью

Несмотря на то что поселок, в котором размещалась эта спортивная школа, находился относительно близко к Петербургу и по площади и численности населения деревней не считался, все же люди там были попроще, близкие моему тогдашнему культурному и материальному уровню. И сейчас я уже понимаю, почему именно такие подростки стояли у двери. Это тот отбор, когда ты берешь ребенка к себе в секцию не из-за роста и смотришь на него не через призму его игровых возможностей, а руководствуешься чутьем, понимая, что этому человечку и идти-то больше некуда, и у него, может быть, на данном этапе ближе тебя, и этого спортивного зала, и мечты, согревающей его одинокое сердце, ничего в жизни нет. Строго говоря, это была не вполне спортшкола, а, скорее, секция при ней, но с хорошим уровнем волейбола.

Через пять минут из-за угла появится фигура, как будто вынырнувшая из глубин океана, в котором тонула моя душа, и по тому, как все вдруг замолчат, станет понятно: это и есть тот самый тренер, с которым нужно найти общий язык, чтобы попасть к нему на занятия. Передо мной предстанет высокий, сухопарый, с острым, как лезвие, взглядом человек в красных штанах с лампасами, который изменит мою жизнь, – Валерий Семенович Константинов.

А пока я болтал с ребятами, отвечая на их любопытство, с надеждой на положительный результат: рассказывал о спортивном техникуме, где теперь учился, о Псковской области, откуда приехал, и обо всем таком, что волнует юные сердца в шестнадцать лет. Тогда они меня прямо у железной двери и приняли в свой состав. Догадались, конечно, что за этим я и пришел. Мне было с ними легко, и я был рад этому, потому что сходился не со всеми. Далеко не со всеми.

Техникум (а тогда уже колледж) был сугубо городским образовательным учреждением. У иногородних он популярностью не пользовался, только если они были из Ленобласти, как Серега. В колледже не было своего общежития, поэтому из других городов студентов оказалось не так много. И мне, деревенскому парню, пришлось учиться с городскими спортсменами четыре года.

На первом курсе в нашей группе из приблизительно двадцати пяти человек с такими провинциальными лицами, как у меня, были еще четверо ребят. И один из них Серега, мой товарищ, – ходячая идея волейбола из Всеволожска, с кучерявой гривой, спадающей на люб, и рубахе поверх водолазки. Да, вот еще один признак деревенского происхождения: если идет человек с челкой, даже с интеллигентным лицом, да в водолазке, а поверх рубаха, то знай: это свой, деревня-парень, родная душа. А если еще в черных синтетических классических брюках со стрелками и белых кроссовках из кожзаменителя, то это вообще в доску свой человек. Примерно так ходил по Питеру и я: в черных джинсах, зеленом бадлоне (как здесь называли водолазки) и серо-черной рубахе. Был в своем стиле.

Полгруппы нашей составляли футболисты из «Смены» – гламурные молодые «зенитовцы». Это была совершенно другая компания, и не только в отношении деревенских крестьян вроде меня с Серегой, но и на фоне остальных спортсменов. Футболисты выделялись как элита, как самые достойные, самые крутые: одетые в сине-голубые цвета и с эмблемой на физиономии: «Я – первый». Городские. Наглые, модные, все из обеспеченных семей, всегда жующие жвачку, говорящие отрывисто, держались кучкой, ругались матом. Насмешливо, по-хозяйски – они-то дома! – сверлили взглядами, испытывали на прочность тех, кто проходил мимо их кружка. Но когда ты натыкался на одного где-нибудь в тихом коридоре, то глаза юного представителя спортивной «элитки» утыкались в пол, прячась от открытого взгляда. Такие бегающие глазки встречаются нередко, если посмотреть отрыто на человека, вызывающего тебя на игру в гляделки. Бегающий взгляд начинает искать, куда бы метнуться, под какой бы вещицей спрятаться…

Футболисты – интересный народ. Именно наши, русские, думается мне. Особая социальная прослойка. Сословие. Наши футболисты из техникума ничем и ни от кого, по сути, не отличались: все мы были дворовыми пацанами, черпавшими свою нравственность и принципы жизни в дождевых лужах на улицах. Но мы были деревенскими – провинция налицо; а это – городское пацанье: наглые, скользкие, сбитые в стаи. И они были дома, и это их вдохновляло – разбалованные, фальшивые, все время на понтах.

Мы были своими в доску по человеческому формату: одно и то же любили, одним и тем же жили – спортом и дружбой. Но мы были диаметрально разными по социальным, так сказать средовым, факторам. В городе, в отличие от деревни, много народу. Здесь можно раствориться в толпе, если что не так. В деревне ты не сможешь взять и пропасть в никуда. Там ты всегда на виду. Это формирует особый склад натуры: умение отвечать за свое присутствие. Чтобы ты ни сделал, все будут знать, что это именно ты. В городе можно действовать в среде, где тебя никто не знает, ты как бы обезличиваешься в потоках городской толпы. Отсюда у провинциальных и городских ребят вырабатываются две различные формы цинизма – визитной карточки любого пацана нашего времени.