Читаем 12 улыбок Моны Лизы полностью

– Я перескочила с одного на другое. Когда мы познакомились, он озвучил свои пожелания, касаемые будущего интерьера. Это было очень просто с технической точки зрения, но очень нелегко с психологической. Богдан попросил, чтобы все пространство было белого цвета, включая мебель и текстиль. Чтобы в доме стоял устойчивый аромат сирени, потому что это были любимые цветы его дочери. Он попросил, чтобы все стены украшали оформленные в багетной мастерской фотографии его дочери с первых дней жизни до последних. Чтобы, если вдруг к нему вернется зрение, он первым делом увидел ее.

– Ася, наверное, тебе было непросто все это создавать.

– Да… Признаюсь тебе, я влюбилась в Богдана. Он стал для меня очень близким, дорогим человеком. Иногда я совершенно забывала, что он слеп, потому что в нашем общении, интиме ничего не выдавало это обстоятельство. Странно, но у меня было чувство, что он всегда во мне, что он слышит и видит меня изнутри. И в один прекрасный момент я совсем забыла и перестала осознавать, что он меня никогда не видел. Мы с ним много гуляли, путешествовали. Представляешь, однажды в Париже, когда традиционно ночью в определенное время начинает светиться Эйфелева башня, мы были среди толпы туристов, и я с восторгом смотрела на легендарную достопримечательность. И когда она вновь загорелась, Богдан так естественно и восторженно произнес: «Как же это красиво!» И так случалось во многих наших путешествиях.

Время шло, а боль Богдана не утихала, я ловила себя на мысли, что никогда не займу в его сердце столько же места, сколько в его сердце отдано дочери. От этих мыслей мне становилось и жутко, и мерзко, я была противна самой себе и в то же время ощущала, как необходима Богдану и как сильны наши отношения. Он любил меня и доносил до меня это и словами, и действиями, и фактами. И я любила его, и слепого, и тоскующего, и потерянного.

Шло время, ремонт приближался к завершению. И когда я впервые привела Богдана в его новую квартиру-студию, он очень медленно шел по ней, не отрывая рук от стен, подолгу останавливаясь у каждой оформленной фотографии, водил по ней ладонью и спрашивал, какая именно это фотография, запоминая их положение и содержание.

– Я помню все эти фотографии… Помню, когда они были сделаны и о чем в этот момент мы говорили с Амелией, – сказал он.

В этот же вечер Богдан предложил мне переехать в его новое пространство, но морально я не могла. У меня было чувство, что в этом доме живут два человека: отец и дочь. И я решилась ему честно озвучить свои чувства, что мне тяжело, что я вижу его ребенка везде, и что мне сложно осознавать, что девочки нет в живых.

– Ася, а ты смотри на нее, будто это я. Это же часть меня, неразделимая со мной. И она всегда будет со мной.

– Может, тебе стоит ее отпустить? – спросила я.

– Помоги мне это сделать, – сказал Богдан, и его щеку пересекла тихая линия слезы.

Сорок дней я заставляла его писать письма Амелии. Каждый день он писал их по два-три часа. Физически ему это было очень сложно сделать, но я просила, чтобы он писал, как будто видит, что пишет. Ведь мышечная память у него осталась. Сколько он плакал, белугой ревел. А я наблюдала в стороне и тоже плакала, глядя на то, как больно ему. С каждым днем он плакал меньше и меньше. Каждый день он отпускал ее и отпускал…

На сороковой день ему стало значительно легче, и я предложила закрепить состояние облегчения походом к психологу. Он согласился и еще несколько месяцев проходил терапию у психолога.

– Ася, а чем Богдан занимался? На что он жил? Откуда у него был доход сделать ремонт и так далее?

– До того, как Богдан потерял зрение, он хорошо поднялся на недвижимости, а также вошел в учредительский состав одного крупного предприятия, которое достаточно быстро набрало обороты. Он живет в основном на пассивный доход, иногда для разнообразия работает в call-центре.

– Что было дальше, Ася?

– Однажды мы с Богданом ужинали. Я приготовила пасту болоньезе, мы пили вино и мило беседовали. Я рассказывала о новых проектах, об интересных клиентах, о том, что готовлюсь посетить очередную тематическую выставку и всякое такое повседневное. Сижу, взахлеб рассказываю с интересом и чувством, как вдруг между слов Богдан вставляет: «У тебя на подбородке соус». Я вытираю подбородок и продолжаю свой словесный поток. Как вдруг меня осенило осознание его слов! Я смотрю на него и сказать ничего не могу. Единственное, что я смогла выдавить из себя, так это один лишь вопрос: «Что ты сказал?»

– Что слышала! – с улыбкой произнес Богдан и вытер мне рукой остатки соуса с подбородка.

– Ты видишь?

– Да, третий день как, – не переставая улыбаться, ответил Богдан.

А я живу, даже не почувствовала ничего, ни изменений в глазах, ни в поведении. И лишь потом я начала сознавать, что второй день не слышу стук удара трости по полу.

– Почему ты мне ничего не сказал? – спросила я.

– Я наблюдал за тобой и любовался, – ответил мне Богдан.

– Ася, какая красивая история. Вы сейчас вместе?