Читаем 12/Брейгель полностью

А ведь уже сумерки. Сколько ж мы летели в Рамштайн? Скорей всего не напрямую, а хитрыми шпионскими тропами. «Остриан Эйрлайнз» пыхтит из Домодедова в Вену часа три, да? Два с половиной? А здесь часа четыре, не меньше. Плюс путь с американской базы до австрийского музея. Через неохраняемую границу немцев с австрийцами. Никак не меньше семи вечера получается. Но музей же закрывается в семь. Я в расписании видел. Как же попаду я на выставку? Зачем мне думать. Первый и Второй уж точно знают, что делают. Провалились в Солсбери, верно. Но впервые только. Зато какой опыт!

Ну да. Ищу рукавицы, а обе за поясом. Мы же движемся к служебному входу. Там мне откроют и после финиша расписания. Я отдам конверт вахтёру и останусь в музее один. С Брейгелем-старшим, и больше никого.

Ох, дурилка ты картонная, Белковский! В том же и весь замысел. Если бы ты пришёл в рабочие часы, сработал бы запрет-2004 о самоубийстве Саула. Тебя повязали бы и в кутузку. А так ты окажешься в здании поверх всех запретов. И вытворяй всё что хочешь. Можно заблевать даже «Падение Икара». Желания, правда, никакого нету. Пусть оно остаётся как есть. С целлюлитными ножками посмертного безразличия.

Вот оно. Музей. Я был там только дважды. Второй раз вот со скандалом. Этот императорский абрис больно вытеснился из моей памяти. Так что я проверял по Интернету фасад и облик вообще. УзнАю ли?

Узнал.

Площадь Марии Терезии. Задворки.

Стеклянная плоская дверь с признаками пластиковой решётки. Всё верно. «Форд Фокус», тряхнув всеми полчищами рамштайновой грязи, останавливается. Я выхожу. Инстинктивно хлопаю себя по грудным карманам. Да, конверт здесь. Всё на месте. Я не проебал его. И командировочные – в правой поверхности поролонового пальто. Во всеоружии. Как говорит в таких случаях наша молодёжь: кто молодец? Я молодец.

Командировочные оказались скромные. Но ботинки белого кролика мне уже прикупили, остальное не так важно.

Вход. Там полная женщина в мерцающей седине. Её пятиалтынный нос хорошо знаком мне по жизни.

– Грета?

– Стасик? Я как знала, что они пришлют тебя.

Рукопожатие, без объятий. Она сейчас трезва (ну, наполовину, ибо совсем не бывает) и потому не язвительна. Не будет ни про Лауру, ни про морковный отвар.

– Ты всё-таки лысеешь, Белковский. Не обливаешься морковным отваром.

– Лень готовить, Гретхен. И с тех пор, как микроволновка вконец поломалась. Но разве за пять лет волос стало меньше?

– Нет. Их не стало меньше. Их совсем почти не осталось.

В этой Вене ещё был ветер. Значит, не всё потеряно. Оно настоящее. Я прорву кордон и окажусь у Брейгеля. Уже сегодня. Сейчас.

– Где мой пакет?

– Вот он. Грета.

– Посиди пять минут в моей каптёрке. Я приду. Посиди.

Вот почему я долго не мог найти эту женщину. Она работает в Кунстхисторишесмузеум привратником. Как Аглая Денисовна – при «Горбатой горе». Хотя я ведь только что видел Грету на Патриарших. Нет ли здесь противоречия? Нет. У неё были отгулы за переработку на выставке. Сюда же ломились миллионы, со всего мира. Сотни тысяч одних русских и приравненных к ним человечьих животных. Утомится любой, даже Гретхен. Теперь она снова здесь. И запустит меня до завершения выставки. Я верю. Нет. Верить я не могу. Я просто надеюсь. Это надёжней. Не бывает ничего надёжней надежды. Сказано и велено. Кажется.

Каптёрка почти пуста. В ней куча ключей и проводов белого, синего и красного замеса. Я мог бы схватить кусачки и обесточить музей целиком. Это куда круче, чем заблевать картину. Но у меня нет кусачек. И я постарел.

– Белковский. Всё готово. Пойдём в сквер напротив. Выпьем виски. Как следует, а не по маленькой. Хватай вон те фаянсовые стаканы.

У неё действительно есть литровая «Джеймисона»! Не фейк и не блеф.

– Как же, Гретхен. Мне надо в музей. Ты должна меня проводить. Выставка вот-вот закрывается. И мне ещё писать рецензию. В «Коммерсантъ». По просьбе Дмитрия Евгеньевича. Иначе он не станет больше со мной дружить.

Она – непреклонно:

– Ты всё равно не будешь писать никакую рецензию. У тебя давно уже нет концентрации. Чтобы писать рецензии – нужна концентрация. А у тебя её нет. Идём выпивать. А выставку – скоро увидишь. Такую, какую нигде.

Это было метров пятьсот от музея. Мы вскрыли литровый «Джеймисон». Давно я не испытывал сравнимого блаженства. Нет, не от вкуса и даже не от прихода, который не успевал наступить. А оттого, что не надо было, впервые после отпевания Нельсона Манделы, экономить по 50 грамм.

Да. И я увидел выставку. Грета оказалась права. Как это с ней часто случалось и в прошлом.

Икар вылез из пляжного моря и снова приблизился к солнцу.

Крылья пламени вынырнули из-под купола габсбургского хранилища. Это был огонь. Настоящий, не бутафорский. Пятьдесят, сто, сто пятьдесят. Он охватил уже и верхний этаж, холопскую мансарду, и двинулся вниз. Впервые я видел, как пламя идёт в обратную сторону. С неба – к земле. Под тяжестью всего, содеянного не им. Не пламенем. А так называемым человечеством.

Так и будет потом, во дни восхищения церкви. А я увидел это уже при жизни.

– Что это, Грета?

– Это пожар, Стасик.