Читаем 12/Брейгель полностью

Первый: Ну раз мы сказали, значит, так и есть. Узнаешь консьержа, блядь. Заранее не скажем, кто. А то распиздишь по всему городу.

Я: Да я давно не бываю по всему городу. Весь город слишком большой и далёкий.

Первый поморщился от моего празднословия, второй снисходительно ухмыльнулся.

Первый: Ровно через десять дней, на ихнее Рождество, придёшь в «Маргариту». Там у администратора будет для тебя запечатанный конверт. С паспортом. И бонус – сто грамм «Грей Гуза». Но это не в конверте, а в рюмке. Большой рюмке, которая называется «рокс». Ты понял или ударить тебя?

Общее ржание.

Я: Я всё понял. Есть только один вопрос.

Второй: Какой, Станислав Александрович?

Я: Нельзя ли двести? Бонус-двести, так сказать.

Смешно.

Первый: Дальше так. В наше Рождество, ровно седьмого января – не шестого, не восьмого, а именно что седьмого – в десять утра тебя будет здесь ждать машина. Какая – увидишь в окно. С зелёными номерами.

Второй: Только не опаздывайте, сэр, долго ждать будет невозможно. Автомобиль отвезёт вас прямо на военный аэродром.

Я: Мячиково?

Первый: Хуячиково.

Я нарушил законы Хемингуэя. Чёрт.

Второй: Возьмите немного багажа, на пару дней. Самолёт будет отдельный, военный спецборт. Он доставит вас на базу Рамштайн.

О Господи, но не Боже! Это же американская база! Там, где Сонечкин любовник-полковник.

Я: Это же американская база.

Всеобщее шестикратное ржание. Ну что ты будешь делать! Не становится ли моя миссия слишком уж смехотворной?

Первый: Рамштайн – это кого надо база. Угугуг. Оттуда другая машина (можно подумать, я мог бы рассчитывать на ту же самую, с зелёными номерами) отвезёт тебя прямо к музею. К служебному входу. Не в гостиницу, запомни. В гостиницу потом. А к музею. К заднему входу. Где будет ждать тебя вахтёр. Ты его помнишь по внешности. Узнаешь, когда придёшь. Всё ясно?

Было так ясно, как моя садовая голова после странного сна с Лаурой.

Второй: И надо передать пакет, который даст вам водитель в Рамштайне, этому вахтёру. Дальше всё будет сделано в лучшем виде. Не беспокойтесь. Станислав Александрович.

Я уже не и беспокоился. Меня смущало только, что я так и не встал с постели. А Кошкин с Чешировым, Герцен с Огаревым, Касторов и Поллуксов кружились надо мной, будто серые фельдшеры у постели обречённого вдребезги.

Второй: Мы записали весь план. Чтобы вы ничего не перепутали.

Первый: Не проеби его, минхерц. Не выноси из дома. Не совершай ошибку. А то сложно тебе будет нас потом разыскивать.

Я: А с вами, коллеги, есть какая-то связь?

Бру-ха-ха, как сказал бы Мольер. У тебя и телефона-то нет, говнюк плешивый.

Я: И ещё, последний вопрос. Как насчёт командировочных, господа?

Не нагловато ли получилось? Они аж приостановились.

Первый: Получишь в самолёте. Заранее ничего не дадим. А то пробухаешь. Или хуже – уйдёшь в запой. И операция сорвётся. А нам за всё отвечать. Мы офицеры. У нас семьи.

Второй: Не беспокойтесь, Станислав. В самолёте всё будет. Довольно щедро, как по нашим меркам. У нас же государственная контора, но всё равно умеем быть щедрыми. Иногда. И ещё. Мы принесли вам новые зимние ботинки. На шерсти белого кролика. Чтобы вы не простудились. Они ждут вас.

В прихожей.

М.

В сочельник, накануне венской командировки, пошёл я в Третьяковский проезд. Посмотреть витрину ботиночного магазина.

Там есть бутик Fratelli Rossetti. Братья Россетти, собственно. Как говорят – самый дорогой на Москве. А как на самом деле – не знаю, ни одну свечку не держал.

Про этот бренд услышал я впервые некогда лет назад от моего старшего друга-наставника Александра Глебовича Невзорова. А. Г. посвятил драгоценным ботинкам лаконичные стихи.

Невзоров вообще большой поэт. Но не пошёл путём прямой реализации своего редчайшего дара. Потому официально и сознательно ненавидит стихи. И всякий раз, когда мы встречаемся, запрещает мне их читать. Один раз даже ударил меня по голове иконой Пантократора в порфировом переплёте – когда я пытался объемно цитировать «Полифоническую поэму» классика Сергея Баруздина.

Но я не обижаюсь. Я счастлив, что человек такого масштаба – имею в виду нынче г-на Невзорова, а не т. Баруздина, – побывал в моем неизмеримом быту.

Ещё, быть может, проблема в том, что Александр Глебович – матёрый, законченный перфекционист. И понимает, что в этой России он поэт только N 2. После N 1 – другого моего друга-наставника, Севы Емелина. А зачем заниматься тем, в чём не становишься безоговорочным чемпионом, – вот логика перфекциониста.

Я двинулся туда, хотя ботинки мне были уже не нужны – ведь их заблаговрЕменно принесли офицеры Чеширов и Кошкин. Именно потому и отправился. Теперь я мог смотреть на святочную витрину горделивого бутика не то что спокойно, а – снисходительно. Ну, братья Россетти, и братья – что нам с того? В конце концов, все люди – горизонтальные родственники, как мы знаем со времён Марксова манифеста.