Читаем 12/Брейгель полностью

Кто обманет? Кого наебут? Власть сплошной бессубъектности предвещает дыхание старости. А может, Мушег просто попал под санкции? И комплексует мне признаться? Мне, теснейшему другу. Напрасно комплексуешь, медвежий мой. Нет страшнее санкций, чем создание Божие само на себя налагает, поверь.

– А ты ведь в Бригеле разбираешься? Я же так и думал. Потому пригласил тебя. Пригласил, конечно, потому что мы с тобой давно не выпивали. А заодно и про выставку. Короче, так чтобы. Можешь ты поехать с моей Сонечкой в Вену? Как гид, экскурсовод. Отвести её на выставку, всё показать, рассказать. Все расходы – на мне. Плюс три тысячи евро моего гонорара.

Наверное, это три тысячи евро моего гонорара. А не гонорара принимающей стороны. Не станет же Мушег платить сам себе. К тому ж на финише финансового года. Могут же все окончательно наебать. Но по правде сказать: предложение-то куда щедрее рыболовного. Осталось только понять: зачем всё? Честно поставить под сомнение туманный план моего визави.

– Мушежек, я рад буду и счастлив. Спасибо тебе за приглашение. Только одно гложет, так сказать. А зачем там я? Она же взрослая девочка. Из хорошей семьи. От интеллигентного мужа. Так ли необходимо моё участие? Она ведь может всё и сама.

Эти формальные фразы выговаривались всё труднее. Всё-таки хоть уже больше одиннадцати, но алкогольдегидрогеназа ещё не думала вырабатываться. Чёртов Винни-Пух!

Мушег наклонился ко мне в полторы погибели армянского народа. Большему числу погибелей мешал его аутентичный живот – 128.

– Я тебе всю правду нашепчу. Чтобы никто не слышал только. Не знал. Совсем никто. Но я тебе доверяю. Мне кажется, у неё любовник есть. С ним она и тащится в Вену. Говорит, что одна. Но ей-ей, не одна. Мне проверить надо. А если нет любовника и доказано – гонорар я тебе пять тысяч сделаю, не вопрос. Вообще не вопрос!

Горчайший гефсиманский вздох. Живот вернулся в исходное положение. Я всё понял.

– Я всё понял.

– Отлично, что понял. Давай завтра, а лучше сегодня к вечеру все документы. Мы сделаем. Жить будешь в отеле «Захер», слышал такой? Лучший отель Вены. Я там в президентском номере диван прожёг и матрас пролежал. Десять раз живал. Нет – двенадцать, какие десять! Последний – два года назад, на день рождения Ноя.

Хохот, но неуверенный. Как свечение мотылька в эпоху полной Луны.

А это Ной, который коньяк, или Ной, который ковчег? И как действовать дальше? Если учесть, что дальше действовать всё равно будем мы.

И дался им этот проклятущий «Захер»! Словно в нашей Вене поприличней гостиниц совсем не осталось. Богатые парни, но провинциальные, быдловатые как есть. Что тот, что этот. Да простится мне. Ведь иначе совсем без подошв останусь на Новый год.

– Мушежек, а как мне действовать дальше? Провзаимодействовать ли с Софочкой? Софьей, в смысле?

Столь длинные глаголы давались мне от лучших чувств расслабленного. И доказывали, что я и в наши часы мог написать колонку про Петра Порошенко, вожделеющего стать Уинстоном Черчиллем.

– Я дам тебе её телефон. И предупрежу.

– Ты же знаешь, Мушегик, я без телефона.

– А, да.

Как-то сумрачно и словно не заметил, что снова стал Мушегиком из Мушежека. Говорят, ещё в армянском языке родов нет. И чуть ли не «мама» – мужского рода. Я бы точно смог это запомнить и выучить. Лишь бы только спонсор Абрамян не умер до моего возвращения из Вены. Помолимся. Всем святым вместе взятым.

– Я дам тебе её Скайп. Звони послезавтра. Не завтра, а послезавтра. С утра. Вот так же, до обеда. Эй, дорогой, дай листочек и ручку! И ещё триста в графин. Побыстрей, мы торопимся! У меня скоро обед в посольстве. Бля, побыстрей, ну.

Как-то добрёл я до квартиры памяти Андропова. Вскрыл её обитую войлоком дверь. Кажется, всё это напоминало юрту Чингисхана, спасителя мира. Сальватора мунди, понимаешь. Но там сама юрта была из войлока, а дверь – чистейшего золота. Взятого из расплавленных зубных коронок священных русских князей. Полный Аушвиц, короче. И я дошёл до сортира. И убедился, что мой сортир ничем, в сущности, не хуже «Самоубийства Саула». Настоящий Брейгель-WC.

Эх, Брейгель-Бригель. Карьеры я не сделал не потому, что не умел пить. А потому, что никогда не стремился закусывать.

Закуска – это ведь очень пошло, если призадуматься. А на моем могильном камне, где-то на Востряковском кладбище Мценского уезда, будет таки написано: Gegen der Gemeinheit. Типа против пошлости. Не имя, не фамилия, а девиз. На дворянский девиз я не вытянул, ибо у меня нет герба. Но хоть на мещанский потяну.

Моя точка зрения не победит. Пошлость – русский хлеб. Оно только и спасает от разорванной на груди кольчуги, жажды гибельного гения, духа всеискупающего героя. Отсюда и Gemeinheit – общность, общее место. Ведь всё русское – это общность и общее место. Хоть земля крестьянам, хоть коммунизм рабочим, а хоть могила – солдатам. Неизвестным. Но встречным на улице, как тот Семён-Пётр из собрания Рыболовлева.

Gemeinheit, как ни крути.

Откуда есть пошлая русская земля – ответа так и не дадено.

До завтра.

И.

Но.