Читаем полностью

– Это должен быть очень здоровый народ, – прокомментировал он, когда они ждали официанта, чтобы он проводил их к столику. – Эти все мао-дзедуны чесноком благоухали. Аж страшно было глубоко вдохнуть по причине опасности попросту задохнуться. А будет вам, барышня, известно, что для человека нет более ужасного запаха, чем дает чеснок, запиваемый водкой, или водка, закусываемая чесноком. У меня был приятель, он сюда приехал попрошайничать из Восточной Литвы, хотя сам всем врал, что из Вильнюса. Его звали Лигейк, но все на Мончаке его называли Товарищ Попойка. Он самогон закусывал огурцами, корнем хрена и чесноком, а селедки соленой или маринованной избегал. Утверждал, что если водку употребить с двумя зубчиками чеснока, то якобы алкогольный яд в печень не проникает и человек дольше на ногах держится. Попойка этот был этаким польско-литовским Кашпировским, только нищим, и по телевизору, само собой, его не показывали. Сначала мошенничал, потом оправдывался. Пил он столько же, сколько и мы, хотя мы без чеснока. И помер он совсем не от цирроза. Он по ночам на мол ходил, чтобы на Литву родную поглядеть – так он нам наболтал. Дурень-то он был дурень, но географию в школе учил хорошо, видать. Он с мола в Сопоте ходил на Клайпеду смотреть. Отец его там на советской подводной лодке служил. Попойка говорил, что если на самом краю мола встанет и глаза закроет и если ветер с запада, то он видит ту черную подводную лодку и мамулю свою, которая красным платком, словно флагом, размахивает. И себя там видит тогда, как он из коляски ручки тянет, чтобы с батюшкой, значит, попрощаться. И вот однажды ветер был такой сильный, что аж с ног сбивал, и Товарищ Попойка, как собака, которая на полную луну воет, на мол снова пошел – его инстинкт вел. А было это в декабре, как раз накануне военного положения. Пошел – и уже не вернулся. Милиция потом на месте происшествия нашла пустую фляжку, а рядом с той фляжкой лежали головки чеснока, значит, это только Попойка мог быть, и никто другой. Он и прыгнул в ледяное море. Чеснок, может, от печени и помогает, а вот от неизбывной тоски, видимо, нет. Даже если запивать его чистым спиртом. От тоски вообще нет лекарства, да? Что вы, барышня, по этому поводу думаете?

Она, заслушавшись, смотрела на Убожку.

Подошел официант, начал что-то говорить – она махнула ему рукой. Он слегка поклонился, тут же умолк и отошел в сторону, чтобы дать им закончить разговор.

– Нет, Убожка. Я знаю, что нет. Нет от тоски лекарства. Водка и химия всякая могут только уменьшить немного боль. И то очень ненадолго. Я так думаю, Убожка, – ответила она и повернулась к официанту: – Мы хотели бы сесть как можно ближе к пляжу. Вы нас проводите куда-нибудь к окошку?

Народу в ресторане было полно.

Они несколько минут бродили по залу, потом официант беспомощно развел руками и усадил их на кожаный диванчик в зоне ожидания у бара. Убожка нервно оглядывался по сторонам, все время расстегивая и снова застегивая пиджак.

Рядом с ними на диванчике, справа, сидел человек, который нервничал, кажется, еще больше, чем Убожка. Лысый, лет сорока, с орлиным носом, в твидовом пиджаке и с твидовым галстуком, с огромным животом, выпирающим под клетчатой, расстегнувшейся в районе пупка рубашкой. Он держал перед собой компьютер, но совсем не смотрел на экран, а только нервно постукивал телефоном по низкому столику, на котором валялись какие-то бумажки. Он внимательно вглядывался в каждого, кто входил в зал, и каждый раз на лице у него возникало беспокойство или даже испуг. Он производил впечатление секретного шпиона, который ожидает встречи со шпионом другой разведки и очень нервничает по этому поводу.

Убожка смотрел на него с интересом и, казалось, хотел подойти к нему, и как-то его успокоить или утешить. Или хотя бы угостить его сигаретой.

Слева на диванчике сидел тучный пожилой мужчина в тесных белых брюках и черной рубашке с золотыми запонками. Он сжимал обеими руками загорелые бедра молоденькой брюнетки, которая поставила свои длинные ноги между его ног и, глядя ему в глаза, нежно перебирала пальчиками его неудачно покрашенные волосы. Он же не сводил взгляда с ее внушительного бюста, вываливающегося из глубокого декольте красного платья. Кроме этих томных взглядов: его – на ее ненатурально торчащую грудь, ее – в его налитые кровью глаза – они практически друг с другом не общались и не двигались, только иногда тянулись, практически одновременно к стеклянным бокалам, наполненным золотисто-бронзовой жидкостью, и подносили их молча к губам.