Читаем полностью

– Убожик, – сказала она. – Прости, но мне надо было выйти на минутку, ну ладно – это была долга минутка… надо было выйти в город и кое-что купить.

Она подошла к нему, опустила пакет на пол и осторожно провела ладонями по его лицу.

– Какая у тебя идеально гладкая кожа, слушай! И учитывая, что это твой второй опыт контакта с бритвой – ты просто мастер! Ты сбрил с себя сразу пару десятков лет. Ты сам себе нравишься? Мне, например, очень.

– Не знаю, – ответил он смущенно. – Я так уж себя не рассматривал, потому что зеркало сильно запотело. Но бритва и правда первоклассная. И еще у вас, барышня, телефон звонил как сумасшедший. Раз десять подряд точно.

Она торопливо подошла к ночному столику, сняла телефон с зарядки, села на постель и начала проглядывать список звонков. Четыре раза звонила ее мать, один раз Магда и несколько раз – из редакции.

Его номера в списке не было.

Она со злостью бросила телефон на подушку и сказала:

– Я хочу есть. Переодевайся. Мы идем на улицу есть. Завтрак уже переварился. И я снова хочу вина.

– Как это – «переодевайся»?! – всполошился Убожка, глядя на нее с тревогой. – Я не переодеваюсь уже года три с лишним. Если только в зимнее.

– Слушай, Убожик, ты мне обещал, что поможешь не думать обо всех этих печальных вещах, ну, сам знаешь о каких. А мне сейчас и так грустно, а еще ты мне грусти прибавляешь. А ты знаешь, что с человеком делает чрезмерная печаль, правда? Это еще хуже, чем печень. Ты же сам говорил.

Убожка переступил с ноги на ногу, пытаясь уразуметь, к чему она клонит.

– Я хочу пойти с тобой пообедать, – продолжала она. – И выпить с тобой вина. Я хочу, чтобы со мной пил вино элегантный мужчина. Утром ты был другой – и сейчас можешь стать другим. Мужчины должны меняться. Причем всегда к лучшему. Иначе они становятся скучными и невзрачными. Твоя куртка, не говоря уже о ботинках, совершенно не подходит к твоей внешности. Ботинки – вообще для мужчины очень важная вещь! Поверь мне. У меня для тебя ведь есть новые кеды…

Убожка вынул изо рта незажженную сигарету и вздохнул с облегчением.

– Так мы вроде о моих ботинках недавно в этом самом номере все обсудили и обо всем договорились в контексте их похорон на пляже… но если вы, барышня, имеете в виду только эти кеды и если они помогут вас от грусти избавить – что ж, нет никаких вопросов и я в них…

– Нет, Убожик, речь не только о кедах, – перебила она его. – К таким элегантным кедам нужна соответствующая одежда, потому что иначе они совершенно не будут смотреться. Вот в этом пакете, – она указала на бумажную сумку, – есть одежда, которая, по-моему, вполне подойдет. Ты меня очень порадуешь, если будешь так любезен и сходишь со мной на обед и выпить вина именно в этом…

– Да вы, барышня, никак из какого-нибудь ЮНИСЕФ или ЮНЕСКО или как его там. Или тут разыгрывается какой-то благотворительный спектакль, – нервно произнес Убожка, кружа вокруг лежащей на полу сумке, как будто она могла в любой момент взорваться. – Вы, барышня, хотите меня совсем преобразить, изменить сценографию и костюмы моей жизни. Так, ненадолго, на одно представление. Причем почему-то решили у себя в голове, что это для моего блага. А я бедняк, нищий, без крыши над головой, и никакая одежда, никакая стрижка и спортивная обувь этого изменить не могут, потому что пудрой гангрену не вылечишь. А вы, барышня, меня сначала напудрили, а теперь хотите задрапировать в какие-то занавески. Но на засранном окне никакие занавески, даже самые красивые, мало что изменят. Люди все равно будут видеть только заляпанные стекла.

Он наконец наклонился и поднял сумку. Осторожно вытащил из нее коробку и, бормоча что-то себе под нос, удалился в ванную. Закрыв за собой дверь, он крикнул:

– Вот увидите, барышня, своими глазами увидите…

Он долго не выходил, она даже не выдержала и постучала в дверь:

– Все в порядке, Убожик?

– Не знаю. Я особо в этом не разбираюсь, – ответил он не сразу. – Сидит-то, во всяком случае, как влитой. Ткань такая… мятая немножко – как будто собака жевала, но зато мягкая очень. Это такая одежда для пижонов и богатеев, по-моему. Для звезд каких. Если ребята меня в таком виде на Мончаке увидят – со смеху полопаются.

– А они тебя вообще узнают? – спросила она весело.

Убожка медленно открыл дверь ногой и ответил:

– Разве что по шрамам на лице.

Он стоял, опираясь на умывальник руками, и вглядывался в свое отражение в зеркале. Она подошла и развернула его лицом к себе. Сорвала бирки, болтающиеся на рубашке и пиджаке.

Она совершенно забыла про ремень! Убожка вставил в брюки свою старую потрепанную веревку, и удивительным образом она не только не раздражала глаз, а составляла интересный ансамбль со светло-кофейным костюмом и придавала ему налет некого озорства и легкой небрежности. Интенсивный голубой цвет рубашки оттенял глаза – и они казались сейчас еще больше и еще голубее. Теперь, когда костлявые запястья, покрытые синяками, были спрятаны под манжеты рубашки, худые ладони не пугали своим неестественным видом.