Влас Михайлович Дорошевич
«Мы с беатенбергским пастором, вдвоем, сидели на Амисбюле и пили молоко.У нас, в горах, было еще светло, а в долинах уже наступил вечер. Интерлакен глубоко, внизу, мигал тысячами огоньков, – словно тысячи светляков собрались и держали совет. Розовая Юнгфрау мертвела и одевалась в белый глазет.Был тот час, когда душа человека расположена к размышлениям и мечте…»
«На самом краю Москвы, в лачуге, живет старик, отставной чиновник Крутицкий.Он ходит по папертям просить милостыню и посылает нищенствовать жену и племянницу.В доме у Крутицкого пьют, вместо чаю, липовый цвет. А вместо сахару служит изюм, который старик подобрал около лавочки.И когда Крутицкий умирает, – в его шинели находят зашитыми в поле сто тысяч…»
«– Вы бываете за кулисами?!Человек, который бывает за кулисами!Десятки мужчин и сотни дам хотели бы быть на вашем месте…»
«Я, право, не знаю, что вам написать об этом спектакле.Мне вспоминается один эпизод, случившийся с М.Г. Савиной, кажется, в Полтаве.После спектакля артисты с гастролершей ужинали в ресторане, на террасе, закрытой густо разросшимся диким виноградом…»
«Мне кажется, – я вижу кладбище, и принц Гамлет в черном плаще, с бледным, печальным лицом, – бродит среди памятников. Вместо "друга Горацио" с ним "1-ый актер", – тот самый, который со слезами читал рассказ о бедствиях Гекубы, – хотя "что он Гекубе, и что Гекуба ему?".Только "могильщик" изменился. Одно из тех лиц, которые мы видим на всех юбилеях – живых и мертвых…»
«Я беседовал с новым человеком, от которого в Малом театре зависит "все".– Почему нет чествования 75-летия Малого театра?– 75-летия чего? 75-летия кирпичей?!В тоне слышалось много "пренебрежительности"…»
«Известие в духе времени. За последнее время у нас царит обвинительное направление.Я отношусь с величайшим почтением к правосудию и преклоняюсь пред милосердием. Правосудие родилось на земле, родина милосердия – небо. Это с неба звучал голос…»
«РапортЧесть имею донести вашему превосходительству, что во вверенном мне участке околоточный надзиратель Силуянов, Аким, с 12-го сего февраля пропал и на службу более не является. По наведенным на дому у него справкам, Силуянов 12 февраля, выйдя утром из дома, более в оный не возвращался, и где находится, ни жене, ни детям, ни прислуге, – неизвестно…»
«Говорить о том, что Сальвини – великий артист, который в роли Отелло становится недосягаемым, это повторять, "что день есть день, а ночь есть ночь, а время – время, – значило бы потерять и день, и ночь, и время"…»
«На дне гниют утонувшие люди.В ночлежке живут какой-то барон, прошедший арестантские роты, "девица", гуляющая по тротуару, спившийся актер, телеграфист, сидевший в тюрьме за убийство, вор, "наследственный вор", еще отец его был вором и умер в тюрьме.От них смердит…»
«Скончался A.A. Рассказов.Какое старое это имя!Какого далекого, какого другого времени!Все те светила, среди которых небольшой, но яркой звездочкой горел в Малом театре его талант, давным-давно перешли в "труппу Ваганьковского кладбища"…»
«Жалко, что умер старичок, кладбищенский дьякон, перехоронивший на Ваганьковском всех великих артистов.Каждый раз, как, хоронили славного артиста Малого театра, старичок-дьякон обращался к живым всегда с одной и той же остротой:– А, ведь, у нас, на Ваганьковском-то, труппа будет посильнее, чем у вас!..»
«Он был моим соседом по даче.Я сидел на своей террасе и пил чай, он – на своей и был углублен в фотографии.Неожиданно он повернулся ко мне и спросил:– Вы пописываете в газетах?..»
«Представленіе «Мефистофеля» начиналось въ половинѣ девятаго.Въ половинѣ восьмого Арриго Бойто раздѣлся и легъ въ постель.– Никого не пускать, кромѣ посланныхъ изъ театра…»
«Лучшая из профессий. Ваш капитал у вас в горле. Тенор напоминает того счастливца из сказок Шехерезады, которого добрый волшебник наградил способностью плевать золотом. Куда ни плюнет, – золотой. Тенор, это самая выгодная профессия. Если у него один крик и никакого уменья, говорят:– Но что за богатый материал!..»
«Иванов-Козельский.Какие светлые, какие мрачные воспоминания вызываешь ты, – это имя.Я знал двух Ивановых-Козельских. Одного – артиста, находившегося на вершине своей славы, полного таланта, сил, любви к искусству; его глаза горели восторгом, когда он говорил о своем боге – Шекспире и о пророке этого театра – Томазо Сальвини; он был идолом толпы, переполнявшей театр; идолом, глаза которого сверкали вдохновением и звуки голоса западали глубоко в сердце…»
«На днях в Уфу прибыл минский мещанин Тополев, который, явившись ко мне, заявил, что он командирован в Уфу "Советом Союза русского народа". Мною было предложено полицеймейстеру оказать всякое содействие г. Тополеву… Но он содействие полиции отклонил на том лишь основании, что уфимский полицеймейстер – католик…»
«Я редко встречал человека с такой удивительной физиономией, как у Мунэ-Сюлли, и мне кажется, что этому много способствуют его глаза. Удивительные глаза, несмотря на то, что один немного больше другого, – мягкие, то задумчивые и подернутые точно пеленою, то вдруг взблескивающие, зажигающиеся пламенем, в особенности, когда он увлекается разговором…»
«– Вас желает видеть г-жа Маурина.Ах, черт возьми! Маурина…– Попросите подождать… Я одну секунду… одну секунду…»
«В Большом театре Мазини и Станио чаровали публику в "Трубадуре". Красавец Станио сверкал в "Пророке". Молодой Мазини увлекал каватиною в "Фаусте".Дезире Арто потрясала в Валентине. Джамэт гремел своим "Пиф-паф" в Марселе и песнью о золотом тельце в Мефистофеле…»
«В Дамаске жила девушка, по имени Таис. Она была так прекрасна, что когда вечером смотрела на небо, звезды от злости срывались с места и гасли от зависти. Она была прекрасна. Аллах сказал сатане:– Касаясь всего своими мерзкими руками, не смей касаться Таис. В красивейший сосуд я хочу налить лучшего масла, – пусть она будет так же прекрасна душой, как и телом…»
«Сальвини был в бешенстве.– Болван! Идиот! Осел, который не умеет ступить шага!Он топал ногами, плевал, ругался, как извозчик…»
«Со сцены сошла царственная семья:– Коклэнов.Носителем великой фамилии остался Коклэн-сын. Хороший актер.Но… быть только хорошим актером и называться Коклэном…»
«Азраил, ангел смерти, летая над землей, коснулся своим крылом мудрого кади Османа.Судья умер, и бессмертная душа его предстала пред пророком. Это было у самого входа в рай.Из-за деревьев, покрытых, словно розовым снегом, цветами, доносился звон бубнов и пение божественных гурий, призывавшее к неземным наслаждениям…»
«– К вам г-н Пулеметов.– Пулеметов! Пулеметов! Где я слышал эту фамилию?– Просят принять их на одну минутку. Говорят, что по очень важному делу.– Хорошо. Проси…»
«Есть такой еврейский анекдот.Старый еврей рассказывает:– Ай, ай, ай! До чего нынче народ шарлатан пошел.– А что?– Присватался к нашей дочке один себе жених…»
«Франческа да-Римини так рассказывает в "Божественной комедии" о любви к Паоло, о смерти:– Однажды мы читали историю Ланчелота, вдвоем и беззаботно. Одна строка нас погубила! Когда мы прочли, как этот страстный любовник покрыл поцелуем улыбку на устах, которые он обожал, – тот, кого даже здесь никогда не разлучат со мной, весь дрожа, прильнул поцелуем к моим устам. Книга и тот, кто ее написал, были нашими могильщиками, – и в этот день мы больше не читали…»
«Приступая к лекции об одесском языке, этом восьмом чуде света, мы прежде всего должны определить, что такое язык.«Язык дан человеку, чтоб говорить глупости», – утверждают философы.Мы не знаем, как был создан одесский язык, но в нем вы найдете по кусочку любого языка. Это даже не язык, это винегрет из языка…»
«У арабов, как ты знаешь, мой друг, и все бывает арабское. В арабской Государственной Думе, – она зовется у них Дум-Дум, – решили начать, наконец, издавать законы. Вернувшись с мест, из своих становищ, избранные арабы поделились впечатлениями. Один араб сказал: – Кажется, население нами не особенно довольно. Мне один на это намекнул. Назвал нас лодырями…»