Читаем Зов Ктулху полностью

В одной из наиболее открытых и наименее посещаемых частей Тихого океана почтовый корабль, на котором я служил суперкарго[4], пал жертвой германского рейдера. Великая война тогда еще только началась, и океанские силы гуннов еще не погрязли в дальнейшем своем упадке; посему наше судно оказалось законным трофеем, тогда как с нами, его экипажем, стали обращаться со всем беспристрастием и учтивостью, какие полагаются морским заключенным. На деле порядки наших захватчиков оказались настолько либеральными, что спустя пять дней после того, как нас взяли, мне удалось сбежать в одиночку на небольшой лодке с запасом воды и провизии на длительный срок.

Когда я наконец понял, что выбрался на волю, то, предоставленный течению, едва ли осознавал, где очутился. Никогда не бывший искусным мореходом, я мог лишь смутно догадываться, что, судя по положению солнца и звезд, нахожусь где-то к югу от экватора. О долготе же я не имел никакого понятия и нигде не видел ни острова, ни береговой линии. Погода стояла ясная, и я несчетные дни бесцельно дрейфовал под палящим солнцем, ждал, что либо увижу проходящий корабль, либо меня выбросит на берег какой-нибудь пригодной для жизни земли. Но ни корабля, ни земли не появлялось, и я стал отчаиваться в своем одиночестве во вздымающихся просторах сплошной синевы.

Перемена случилась, пока я спал. Ее подробности мне никогда не узнать, ибо сон мой, пусть беспокойный и начиненный сновидениями, вышел затяжным. Когда я наконец проснулся, то обнаружил, что меня наполовину засосало в склизкую гладь адовой черной грязи, раскинувшейся, сколько хватало глаз, кругом однообразными складками, в коей моя лодка неподалеку села на мель.

Хотя вполне можно представить, что первым моим ощущением стало изумление от столь поразительного и неожиданного преображения обстановки, на самом деле я пришел скорее в ужас, нежели удивился, ибо в воздухе и в гниющей почве ощущалось нечто зловещее, отчего я похолодел аж до мозга костей. Местность пропиталась вонью разлагающейся рыбы и менее поддающихся описанию тварей, которые, видел я, торчали из мерзкой почвы нескончаемой равнины. Полагаю, мне не следует и надеяться передать простыми словами то невыразимое безобразие, какое способно обитать в полной тиши и в пустынном безбрежии. Вокруг не слышалось ничего, и ничего не было видно, не считая широкого раздолья черного ила; и все же само совершенство тишины и однородность пейзажа удручали меня, повергая в тошнотворный страх.

Солнце палило средь небес, казавшихся мне почти кромешными в своей безоблачной жестокости, словно отражая чернильное болото у меня под ногами. Когда я забрался в свою севшую на мель лодку, то понял, что объяснить мое положение возможно лишь единственной теорией. В результате некоего беспримерного вулканического потрясения, должно быть, участок океанского дна вынесло на поверхность, обнажив области, которые были сокрыты в непостижимых водных глубинах на протяжении бесчисленных миллионов лет. Протяженность новой суши, воздевшейся подо мной, была так велика, что я, как ни напрягал слух, не мог уловить ни малейшего шума океана. Как не видел и морских птиц, которые терзали бы мертвых тварей.

Несколько часов, пребывая в тяжелых размышлениях, я сидел в лодке, что лежала на боку, давая слабую тень от солнца, пересекающего небо. С течением дня земля становилась менее вязкой и, казалось, за короткий промежуток времени могла высохнуть достаточно, чтобы пройти по ней. В ту ночь я поспал лишь едва, а на следующий день собрал себе узелок с едой и водой, чтобы отправиться в сухопутное странствие в поисках исчезнувшего моря и возможного спасения.

На третье утро я обнаружил, что почва высохла вполне и идти по ней стало несложно. Рыбная вонь сводила с ума, но я был слишком озабочен вещами более серьезными, чтобы замечать такого рода неудобства, и смело выдвинулся к неведомой цели. Весь день я неуклонно следовал на запад, где мне служило указателем отдаленное взгорье, которое вздымалось превыше всего в этой бугристой пустыне. Той ночью я устроил лагерь, а на следующий день продолжил путь к этому взгорью, пусть оно едва ли казалось ближе, нежели когда я увидел его впервые. К четвертому вечеру я достиг подножия насыпи, которая оказалась много выше, чем представлялось издали; расположенная перед ним долина резче выделяла его над поверхностью. Слишком усталый, чтобы начать подъем, я лег спать в тени холма.

Я не знаю, отчего в ту ночь мои сны оказались столь безумны, но прежде чем ущербная, фантастически выпуклая луна взошла высоко над восточным простором, я проснулся в холодном поту, твердо решив больше не засыпать. Видения, что явились мне, были чрезмерно насыщенными, чтобы я выдержал их вновь. И в сиянии луны я увидел, насколько неразумно было путешествовать днем. Без яркого палящего солнца мое странствие стоило бы мне куда меньшей энергии; и вправду, я почувствовал себя вполне способным совершить восхождение, от которого отрешился на закате. Подхватив свой узелок, я направился к гребню.