Во время этого разговора Югэ лишился чувств и его пришлось унести.

9. Дела запутываются

Пока Брикетайль водворял Монтестрюка обратно в тюрьму, Угренок, стараясь не попадаться никому на глаза, бросился вон из лагеря. Ему удалось уже выбраться в поле, где он пошел смелее и ускорил было шаг, как вдруг у небольшого лесочка его окликнул человек.

Что делать? Автоматически Угренок продолжал идти, делая вид, что не слышал оклика. Сам же по-прежнему держал путь к леску, стараясь укрыться за бугром, который уже был близок. Но после второго оклика он решил, что терять время нечего, и пустился бежать к леску. Тут уж часовой решился, наконец, и выстрелил в него. Пуля чиркнула о землю рядом с мальчиком, но через два-три шага он уже был за бугром, а оттуда быстро нырнул в чащу деревьев. Часовой, сидевший на лошади, бросился было за ним, но дорога казалась для него непростой. Ветви деревьев и кустарника мешали лошади на каждом шагу, чего, однако, вовсе не испытывал беглец. Вскоре он исчез из глаз часового окончательно.

Угренок быстро пересек рощицу и вышел на опушку с другой стороны. Невдалеке он увидел пасущийся в поле небольшой табун. Он быстро подошел к нему, не видя никого. Лошади, увидев его, не разбежались, а лишь заржали. Он выбрал одну из них, взнуздал бывший у него веревкой, а вместо хлыста воспользовался срезанным в орешнике прутом. Затем, вскочив на нее, он пустился в сторону, где ожидал встретить французов.

К тому времени французская армия, наконец, соединилась с войсками Монтекюкюлли, чему помог просто слепой случай. Следует указать, что молодые французские дворяне, ехавшие на войну, как на прогулку, сумели по пути увлечь немало немецкой молодежи, так то французский лагерь представлял довольно пестрое зрелище.

Добавим также, что его удостоила своим пребыванием и графиня Монлюсон. Она и раньше не пренебрегала возможностью полюбоваться на маневры армии, столь богатой молодыми кавалерами. Впрочем, не в последнюю очередь ею руководило желание встретиться с Югэ который был ей ближе к сердцу, чем она хотела себе в этом сознаться. Компанию ей составила (помимо кавалеров, разумеется) принцесса Мамьяни.

Так что графиня Монлюсон поехала вместе с принцессой Мамьяни под конвоем любезных кавалеров. Прибытие в лагерь прекрасных дам в компании сонма молодых офицеров, послуживших превосходным пополнением для армии, было встречено всеобщим восторгом. (Надеюсь, читательницы порадуются за представительниц их прекрасного пола, а читатели пола противоположного поймут, почему автор — мужчина вполне разделяет этот всеобщий восторг.)

К моменту прибытия Угренка в круге знакомых и друзей Монтестрюка царило определенное беспокойство. Граф Колиньи испытывал боязнь, что его молодой друг может подвергнуться опасностям, из которых ему трудно будет выбраться (как видим, он боялся не зря)

Маркиз Сент-Эллис вертел в руках таинственный пакет Монтестрюка и, горя желанием поскорее ознакомиться с его содержанием, постоянно советовался с принцессой Мамьяни по этому поводу.

Все мрачнее и все худее становился Коклико. Уехавшего без него Монтестрюка он считал предателем. Целыми днями он бродил в округе, пытаясь хоть что-то узнать, но все было тщетно. От этого лаконизм речи Коклико достиг предела, и от него нельзя было добиться ни слова.

Молчал и Кадур. Но здесь причиной была графиня Монлюсон. Все его мысли были о ней. Что касается его сердца, араб боялся заглянуть в него, чтобы не обнаружить там ревность.

Сама мысль, что ослепившее его божество любило другого, терзала араба и доводила до безумия. В его воспаленном мозгу мелькали мысли то об убийстве, то о самоубийстве. Но не забудем, что речь идет о восточном человеке.

Зато радовался граф Шиврю. Без Монтестрюка его деятельность значительно расширялась, а само это отсутствие вселяло надежду, что Монтестрюк, возможно, в опасности. Недаром же такая ищейка, как д'Арпальер, тоже пока не возвращался. Значит, взял след.

Казалось, лишь Орфиза не испытывала никакого беспокойства. На самом деле она была уверена, что Монтестрюк уехал из желания понравиться ей как можно сильнее. Но лишь оставаясь одна, она признавалась себе, что очень искала бы с ним встречи.

Такое присутствие духа обманывало Шиврю. Он не доверял постоянству женщин, как его научил собственный опыт волокиты, и потому питал напрасные надежды.