Мало проку в таком ответе. Но кот уже пополз наверх. Я сбросил с плеч свой тюк, обвязал его верёвкой, а другой конец привязал к поясу. Только потом, надёжно укрепив за спиной посох, тоже полез наверх. Взбираться оказалось нелегко — опору для голых рук и ног (сапоги я оставил вместе с тюком) найти было не так–то просто. Если бы мне не приходилось встречаться с подобными препятствиями в бытность мою пастухом, то подъём дался бы куда труднее ночного марша.

Карабкаться пришлось долго, а когда я наконец поднялся на гребень, то обнаружил, что вылез на край котловины совершенно правильных очертаний, как внутренности ритуальной чаши. И со дна этой чаши поднимался просто одуряющий запах. В жару, под солнцем, любой, кто осмелился бы подойти к источнику этой вони поближе, упал бы замертво.

Я втащил свой тюк наверх. Внутренний склон котловины был совершенно непроходимым, что мне пришлось перебираться к противоположной, ещё более высокой части острова, чуть ли не на четвереньках.

Я прошёл совсем немного, когда Мурри, по–прежнему шедший впереди, резко остановился и заглянул в неимоверно вонючую тьму. Я схватил посох и кое–как повернулся спиной к острой скале, чтобы приготовиться к внезапному нападению.

— То, что ты ищешь… там… — Мурри мотнул головой вниз и закашлялся, словно запах разъедал ему грудь. Я заглянул в чашу.

Здесь стены казались ещё круче, чем снаружи. Но спускаться в такую вонищу? Я слышал, что оказавшись рядом с гниющими водорослями, даже бывалые пастухи и охотники, случалось, теряли сознание. Если у меня закружится голова, когда я буду спускаться…

Мурри всё ещё вглядывался вниз. Половина чаши лежала в полной тьме, в тени, отбрасываемой стеной. Вторая половина была видна чуть получше, её освещал звёздный свет, отражавшийся от камней. И на той стене виднелся какой–то барельеф.

На дне котловины сидел огромный кот, словно выступавший из скалы. И меж его передних лап темнело мрачное отверстие, очевидно, ведущее в глубь скал.

Голова Мурри качнулась ко мне, в темноте его глаза светились, как два фонаря.

— Я туда не ходить. Здесь место только для гладкокожих.

Я опять заглянул в лежавшую передо мной котловину. От невероятной вони гниющих водорослей мутило. Хватит ли у меня духу на такой спуск?

Тюк лежал под ногами, и я нагнулся, чтобы поискать в нём. В маленьком сосуде лежал ком влажных водорослей, лекарственный аромат которых пробивался даже сквозь этот непреодолимый смрад. Я отрезал от края плаща полоску ткани, завернул в неё водоросли и закрыл этой повязкой нос и рот. Конечно, это помешает мне дышать полной грудью, но по крайней мере, я не задохнусь от вони.

Надёжно привязав посох за спиной и обвязав один конец верёвки вокруг подходящего камня, я начал спускаться, оставив Мурри одного.

Спуск отнял гораздо меньше сил, чем подъём по внешней стороне. Вскоре мои сапоги ударились о землю в тени, отбрасываемой стеной котловины, но я прекрасно видел вход, охраняемый котом.

Путь к нему придётся выбирать очень осторожно: отравленные водоросли, плескавшиеся под подошвами, коснувшись кожи, могли оставить на ней болезненные ожоги. И оказывается, не только водоросли превратили это место в выгребную яму. Вокруг во множестве валялись останки крыс. Я не заметил на них ни одного следа крысиных клыков, а значит, их прикончили не собратья, которые — как это в обычаях крыс — в поисках пищи набрасываться даже на своих самых слабых товарищей.

Приближаясь к тёмному проходу в стене, лежащему в тени огромных, как дворцовые колонны, лап кота, я замечал всё больше и больше крысиных трупов, и все они, кажется, рвались в этом же направлении.

Среди них я заметил по крайней мере трёх из этих большущих крыс, а последняя из них сумела добраться почти до самых ног кота.

Я обошёл вокруг её огромной туши и, сжав в руках посох — на тот случай, если кому–то из стаи посчастливилось проникнуть дальше и спрятаться в темноте, — шагнул в эти тёмные врата.

Глава двадцать вторая

Меня окутала кромешная тьма, настолько густая, что пришлось нащупывать путь посохом, постукивая по стенам и полу, чтобы не свалиться в какую–нибудь расщелину. Темнота настолько удушала, что я стянул маску. К счастью, оказалось, что воняет здесь не так сильно, и чем дальше я шёл, тем слабее становилась вонь.

Я настороженно прислушивался к каждому звуку — здесь вполне могли прятаться крысы, — но до меня доносился только приглушённый стук моих сапог да шорох посоха.

До сих пор не знаю, насколько глубоко уходит этот коридор в скалы острова. Сначала я пробовал считать шаги, но вскоре сбился, и даже теперь он кажется мне бесконечным.

Неожиданно охватившая меня тьма так же неожиданно и расступилась, и со всех сторон хлынул свет.

Я стоял в круглом зале, и его каменные стены были не похожи ни на что, виденное мною прежде. Их пронизывали сияющие ручейки — золотистые, серебряные, медно–красные. Эти ручейки двигались, сплетались, извивались, то медленно, то быстро, освещая всё вокруг ярким светом.