Читаем Зюзинский Амаркорд полностью

Сережа Маковей любил животных и держал дома удава, которого нужно было кормить лабораторными белыми крысами. Удав – высокоинтеллектуальное существо, наполненное живыми глубокими эмоциями. Сожрав крысу, он неделю неподвижно лежит в аквариуме под греющей лампой, усваивая калории. Через неделю начинает сдержанно ерзать, показывая всем своим гадским видом: «Как-то скучно, мне бы крысу». Заполучив подругу для борьбы со скукой и пропустив новообретенное знакомство через себя, снова залегает под лампой. В общем, отличный друг. Радостно лает, хвостиком виляет, тапочки в зубах приносит.

Сосед по квартире снимал на фрилансе документалки для польского телевидения и периодически выезжал в поля на съемки на несколько недель. В этот период трогательная забота об аппетитах его удава возлагалась на меня. Дожидаясь своей участи, крысы жили в отдельной клеточке, и их нужно было поить и кормить, пока большой пятнистый господин не был готов к приему очередной одалиски из гарема в своих покоях. За время кормления я немного привязывался к крыскам, и, если честно, было как-то сильно некомфортно говорить: «Ну, пойдем милая. Ждут тебя».

Это все ерунда, что удавы кого-то там гипнотизируют. У лабораторной крысы никакого генетического страха перед удавом нет, поскольку ее предыдущие поколения с ним никак не сталкивались. Крыса начинает проявлять женское любопытство (какой однако большой и импозантный) и своими усиками тыкаться прямо в морду удава. Ну, а дальше срабатывает биологическая машина по поглощению живой органики (правда, перед тем, как глотать, сначала все же душит – одно утешение, что не живоглот).

Удав – это еще полбеды. Беда – это совместное проживание с так называемой «творческой личностью»: перепады настроения, эмоциональные выбросы, продавливание мытьем и катаньем своих капризов и приоритетов. Природа устроена так, что «креативные личности» и «редкостные говнюки» – это почти из синонимических рядов. Боюсь сказать что-нибудь крамольное, но Дантес Пушкина и Мартынов Лермонтова убили – ну, как бы это помягче сказать – за дело. Поэтому если тянет на увлекательный нарратив об околобогемной жизни, лучше встречаться с «людьми творчества» где-нибудь в ауте на нейтральной территории, чем иметь с ними какие бы то ни было личные дела.

Политкорректный прогрессивный читатель, наверное, меня уже заподозрил в целом ряде смертных грехов – в том, что я семитский антисемит, чехиялюбивый чехоненавистник, зоологический полонофоб (еще бы – милых польских крысок этому ужасному иудео-бандеровскому удаву скармливал). Но настало время для еще одного важного каминг-аута – в дополнение в перечисленному, я еще и бытовой расист. Я целых три года делил быт с негром. Вернее, с эфиопом.

Несколько слов про эфиопов. Это не совсем негры. Это такие темнокожие семиты. Цвет кожи у них – обамистого оттенка coffee with milk, а в религии, которую у нас некоторые ошибочно причисляют к разновидности православия, есть тезис, что все эфиопы якобы родом от плода грешной любви царя Соломона и царицы Савской. Плюс еще практика обрезания для мальчиков по иудейскому канону на восьмой день после рождения. В общем, по сути, «эфиопское христианство» – это такая синкретическая секта типа сирийских алавитов (в случае последних, в верованиях перемешались мусульманство и христианство), которых для удобства учета политического поголовья на определенном этапе записали в шииты.

Эфиоп в быту – это несочетаемое сочетание обволакивающей семитской хитромудрости и племенного африканского простодушия (типа, я выпил твой сок в холодильнике, потому что очень хотелось пить, а в магазин идти не хотелось). Мой эфиопской сосед по квартире – а звали его Тадессе – как и я, был лучшим учеником нашей богоугодной Школы Наук Сполэчных (перевод на польский Graduate School for Social Research) и регулярно составлял мне конкуренцию в конкурсе на лучшее докторантское эссе. Был он и хорошим интеллектуальным собутыльником, если бы не определенные нюансы.

После объема выпитого в районе пол литра водки, его тянуло на «погулять», и он попросту открывал дверь и растворялся в ночи. Такие ночные прогулки несли за собой определенные потери – как имиджевые, так и финансовые. В минимальном варианте, это заканчивалось потерей лица, а также бывших на нем ранее очков в хорошей оправе, что делало заметную дыру в студенческом и семейном бюджете. За что ему, охая и причитая, выговаривала его боевая украинская подруга Наташа, с которой он начал жить еще во время своей учебы в Киевском Университете (позже они вместе поехали учиться в Польшу – Тадессе в нашу Graduate School, а Наташа – в Варшавский Университет).