Читаем Зюзинский Амаркорд полностью

В столовой при Варшавском университете (входная дверь в нее выходила, как раз, на парадную улицу Новый Швят и была открыта для всех желающих) я был свидетелем следующей сцены. Стояла довольно длинная студенческая очередь, девчушки-студентки что-то весело щебетали о Хайдеггере и Хабермасе, как вдруг в столовую с улицы зашел бомж. Зашел и тихо с достоинством встал в очередь. Несмотря на промозглую ноябрьскую погоду, бомж был одет в стиле bottomless. То есть верхняя часть туловища была замотана во что-то на манер огородного чучела, а снизу вообще не было ничего, кроме короткого куска рубероида, прилаженного на манер набедренной повязки, края которого игриво крепились цветной проволокой прямо поперек сероватой голой задницы. Характерный запах бомжа тоже, понятно, никто не отменял.

И хоть бы кто-нибудь попытался ему сказать, чтобы он отсюда вышел, либо с негодованием вышел сам, либо создал вокруг бомжа «зону отчуждения», какие обычно формируются в общественном транспорте. Нет. Студенточки продолжали вставать в очередь прямо за ним и, как ни в чем ни бывало, щебетать о своем молодом и студенческом, лицезрея перед собой с максимально короткой дистанции объект, который мог бы претендовать на звание лауреата конкурса «Мистер Бум Бум – лучшие бомжиные ягодицы Варшавы». А что, бомж тоже человек, и если он где-то надыбал пару злотых, то имеет полное право купить себе миску супа в студенческой столовой.

У меня по местам моего проживания польская полиция неоднократно проверяла документы (просили проверить соседи: типа, какие-то русские живут – а «русской мафией» в те годы в Польше маленьких детей пугали). Но меня ни разу не клали носом в пол, как любила и продолжает любить делать наша милиция/полиция в отношении лиц с сопредельных территорий, подозреваемых в незаконопослушном поведении. А увидев у меня наличие официальной регистрации, непросроченной визы и студенческого билета, вообще извинялись, брали под козырек и желали хорошей учебы (мысленно смоделируем поведение нашей полиции в отношении, к примеру, киргизского студента, у которого вроде тоже все в порядке).

Вообще, Польша – это и Европа, и не Европа. С точки зрения дождливой балтийской погоды и унылой польской равнины – это такой ее мокрый предбанник, где русскому, с одной стороны, все до неприятности своё, а, с другой, – до такой же неприятности чужое. Но из всех восточноевропейцев к русским по характеру и менталитету ближе всего поляки. И те и другие обладают уникальной особенностью, с одной стороны, быть храбрыми солдатами, а, с другой, – все сливать в одну калитку, когда, то Русь слиняет в три дня, то Речь Посполита – в две недели.

У поляков, как и русских, есть свои красивые исторические мифы (в смысле духоподъемные истории, а не лживые сказки). Так, будут вечно цвести «червоны маки Монте-Кассино», когда польская пехота храбро атаковала в лоб, а немецкая 1-я парашютно-десантная дивизия архиумело до последней возможности много месяцев подряд удерживала позицию против в разы превосходящих сил западных союзников (справедливости ради, победу под монастырем Монте-Кассино принесли не поляки, мужественно шедшие под косившие их немецкие пулеметы, а сражавшиеся под французскими знаменами горные марокканцы, козьими тропами сумевшие зайти в тыл немцев по горам, считавшимися непроходимыми – их не прошли даже гималайские гуркхи из состава британских войск – и, таким образом, сделавшие бессмысленной дальнейшую немецкую оборону).

Если русский и поляк оба могут отбросить свою имперскую фанаберию, то ни с кем из восточноевропейцев русскому так хорошо не удастся поговорить под водочку о душе, попасть в эмоциональный резонанс, оказаться на одной волне и, возможно, даже почувствовать себя в своей тарелке, если количество выпитого в горячем славянском споре укажет вам на эту линию настольного горизонта.

При обучении в Варшаве никакого аспирантского общежития нам не полагалось, поэтому жилье нужно было оплачивать из стипендии и искать его самостоятельно. Поиск жилья со всей неизбежностью наталкивался на языковую проблему, поскольку по-польски по приезде я еще не говорил. Местное же население на английском говорить не могло, а на русском не хотело. Вообще, в вопросах языкознания, в которых, как известно, был так силен товарищ Сталин, поляки занимают ровно ту же позицию, что и русские – мы иностранные языки учить не желаем, пусть иностранцы учат наш. Поэтому именно суровая необходимость заставила меня выучить польский, а вовсе не любовь к дивной фонетике этого языка, состоящей почти целиком из одних шипящих. Потом я с гордостью указывал во всех анкетах, что владею польским примерно на том уровне, на котором у нас владеют русским таджикские дворники.