В изданиях своих опубликованных речей Гюго хвастает, что его отправил во «вторую ссылку» закон, который бельгийский парламент принял «специально для него»: закон о деятельности иностранцев на своей территории, по которому оскорбление иностранных лидеров становилось противозаконным. Более того, закон еще не был принят, когда Гюго покинул Брюссель, хотя он определенно «витал в воздухе» – еще одно поэтическое изложение истины или ненужное искажение фактов. Он уверял других ссыльных: если бы он стал дожидаться, пока парламент примет закон, последствия сказались бы на всех. Будущее казалось радужным, а «гюгоцентрический» взгляд на историю правдоподобнее чем когда бы то ни было: «Меня не хотели отпускать. Ко мне приходили три депутации, чтобы все обсудить… С радостью замечаю, что они будут по мне скучать и что они все (более или менее) любят меня и были бы счастливы назначить меня своим главой. Возможно, когда-нибудь демократия только выиграет, если я стану ее знаменем»{900}.

1 августа 1852 года группа бельгийских либералов и французских ссыльных проводила «знамя» до Антверпена. На прощальном банкете произносили речи. Гюго поблагодарил своих сторонников за гостеприимство, сравнил их с первыми христианами в катакомбах, призвал завести свои идеологические будильники на рассвет Соединенных Штатов Европы и, если «этот Бонапарт» нападет, отогнать его вилами{901}.

Вторым его прощальным выстрелом стал памфлет, который показывает, что он уже овладел искусством посылать сообщения, предназначенные для невидимого уха{902}. Адресованный якобы его собратьям-республиканцам, памфлет изобиловал подробными сведениями о французских махинациях: «Если Бонапарт решит подать на меня жалобу в Бельгии, я появлюсь перед честными бельгийскими присяжными, исполненный глубочайшей уверенности, благодаря Провидение за возможность открыто высказаться против этого человека перед совестью всех народов».

Гюго либо знал, либо догадывался, что французскому послу приказали повлиять на бельгийцев. Тираж «Наполеона Малого», который должен был выйти в свет через неделю, предлагалось конфисковать. Прочитав памфлет Гюго, посол понял намек и сообщил в министерство иностранных дел: «По-моему, уверенность г-на Гюго будет оправданной».

К тому времени, как Гюго отплыл в Англию, стиль посла Бассано значительно улучшился. Не без влияния Гюго он сделался хорошим рассказчиком. Благодаря этому его депеши стали неприятным чтением для министра в Париже: «Он отплыл вчера (1 августа) в Антверпен, откуда направится в Лондон с одним из своих сыновей, намереваясь поселиться на Джерси. Двадцать или тридцать беженцев, живущих в Антверпене или приехавших из Брюсселя, проводили его на набережную. Когда разводили пары, Гюго крикнул им с палубы: «Господа, мы еще встретимся!» Беженцы замахали шляпами и ответили: „Да… во Франции!“»

Глава 15. Чужой горизонт (1852–1855)

Первым поступком Гюго в британских водах стало внесение себя в «Список иностранцев», который обязан был предоставить на таможню капитан каждого судна, идущего из иностранного порта{903}. Вначале на документе расписался «Гюго – Шарль», «профессия – литератор; родина – Франция». Затем вписал себя Виктор Гюго. Не обращая внимания на разделительные линии, он заполнил все графы сплошь титулом, который уже ему не принадлежал и вместе с тем принадлежал больше чем когда бы то ни было. Он назвался représentant du peuple Français: один из его изящнейших анжамбеманов.

«Рейвенсборн» вошел в Темзу и очутился в грязном лесу из мачт и оснастки, над которым возвышался раздутый Пантеон (таким Гюго показался собор Святого Павла). После первой встречи с самым большим городом мира родится один из великих импрессионистических городских пейзажей во французской литературе – почти неизвестный абзац, из которого ясно, какое влияние оказал Гюго на Рембо, когда тот писал свои английские «Озарения». Даже в центре хаоса привычка все зарисовывать дает его глазу систему координат, в соответствии с которой он располагает свои впечатления:

«23.00. Лондонский мост. – Ночь. Туман. Неба нет. Потолок из дождя и мрака. Черные размытые плоскости тают в дыму; торчащие силуэты, искаженные купола. Большой красный круг мерцает на вершине чего-то, напоминающего крутую лестницу или великана: глаз Циклопа или, возможно, циферблат… Мрак пронзают четыре звезды – две красные, две синие – и образуют квадрат. Вдруг они начинают двигаться. Синие звезды поднимаются, красные опускаются. Потом появляется пятая звезда, цвета горящего янтаря, и несется наискосок. Ужасный шум. Кажется, он проходит по ужасному мосту. Огромные фургоны неуклюже едут за ним по небу. Под ним бледные облака падают и тают. Призрак, женщина, с голой грудью на ледяном ветру, проходит близко от меня; она улыбается и подставляет щеку для поцелуя.

Это ад?

Нет. Это Лондон»{904}.