Читаем Жизнь Гюго полностью

Аукцион по продаже мебели на улице Тур-д’Овернь состоялся 8 и 9 июня, после того, как 7 июня прошла выставка сокровищ Гюго{897}. Жюль Жанен пишет о трех одиноких фигурах – двух Аделях и Франсуа-Викторе, – которые стояли у окон опустевшего дома и смотрели вниз, на освещенный фонарями сад; для всех, кроме Адели Гюго, горечь притуплялась видом того, как расходятся все безделушки – плод тайных походов за покупками с Жюльеттой.

Аукцион организовали плохо. Цены были смехотворно низкими, отражавшими жалкое состояние старинных вещей. Предметы, украденные слугами, всплыли в ближайших магазинах, как и некоторые невскрытые письма от поклонников и «зачитанные» книги из библиотеки. Некоторые покупатели являлись только для того, чтобы посидеть в кресле Виктора Гюго. Одна старушка громко сетовала: мол, бедный господин Гюго обнищал из-за своей любви к людям. В газетах появились две оптимистические статьи об аукционе. И Готье, и Жанен сочли его главным событием в истории французской культуры: последняя распродажа романтизма, публичное разоблачение волшебного театра – готические сундуки и чемоданы, переплеты эпохи Возрождения, средневековые гербы и гобелены, реквизит «Восточных мотивов»… Все очутилось в современности с ярлыком уцененного товара.

Для Гюго все подтверждало мучение ссылки и вдохновило его на пылкий плач в конце «Наполеона Малого»: «Где песни на родном языке, которые, бывало, слушал вечером? Где… фонарь, который горел у вашей двери… Имущество пошло с молотка, с публичного торга… Все эти вещи, на которых запечатлелась ваша жизнь, эта зримая форма воспоминаний, все исчезло!»

И все же не зря Флобер любовно называл Гюго «Великим Крокодилом», чьим величайшим вкладом в «либерализм в искусстве» стало превращение романтизма в товар. Гюго был великим аукционистом романтической системы образов, он манипулировал словами и людьми. Помимо всего прочего, он стал и одним из первых поэтов, превративших материальные предметы в иронические сосуды для духовных исканий. Флобер явно вспоминал распродажу вещей Гюго, когда в конце «Воспитания чувств» символически назначил продажу с аукциона дома госпожи Рану и редакции «Промышленного искусства» 1 декабря 1851 года, то есть в канун государственного переворота.

Солнце романтизма клонилось к закату, но оно пробудет на горизонте следующие восемнадцать лет, любуясь своим апофеозом и читая собственные некрологи… Даже в свое отсутствие «отец» романтизма оказывал непревзойденное влияние на всю литературу XIX века.

В июле публикация «Наполеона Малого» стала неотвратимой. Министерство в Париже готовилось к шквалу внушительных оскорблений. Два первых издания должны были выйти в свет одновременно – размером в ¹/₁₈ долю листа и крошечное, размером в ¹/₃₂ долю листа, то есть с колоду карт: издание для контрабандистов. Чтобы не смущать либеральных доброжелателей Гюго в бельгийском правительстве, на титульном листе поместили название лондонского издательства, хотя на самом деле тираж печатался в Брюсселе. В Лондоне Джеймс Визетелли собирался издать перевод. Французский атташе нанес ему визит и намекнул, что его следующая поездка во Францию может окончиться у границы. Визетелли ответил: «Если г-н Бонапарт пожелает написать ответ, я с радостью опубликую и его рукопись, при условии, что он напишет ее так же аргументированно и страстно, как Виктор Гюго»{898}.

Отъезд из Бельгии превратился в насущную необходимость. Решено было, что Гюго и Шарль вместе поедут на остров Джерси. Жюльетта сядет в один с ними поезд, но в другой вагон. Официально она по-прежнему не существовала, хотя уже переписывала и рукописи Шарля. Жюльетта предчувствовала, что новая жизнь будет очень похожа на старую. Двум Аделям были высланы распоряжения в Париж: «Езжайте прямо на Джерси, в Сент-Хельер – это главный город острова. Найдите хороший отель – они должны там быть. Поселитесь (но обязательно оговорите цену по прибытии, так как в отеле всегда нужно знать заранее, сколько предстоит потратить) и ждите нас»{899}. К инструкциям прилагалось письмо, предназначенное для влюбленного Франсуа-Виктора: «Ты достаточно хорошо меня знаешь и понимаешь, что я всецело сочувствую твоему горю; но тебе также следует знать, что если я призываю тебя в такой миг, то только потому, что это абсолютно необходимо… Приезжай сразу же, молю тебя, дорогое дитя, или, если потребуется, приказываю…»