Читаем Жизнь Гюго полностью

Даже в тот период поэтической спячки{795} Гюго удавалось оставаться в авангарде. Описание его монмартрского жилища типично для поэзии «искусства для искусства» 50-х и 60-х годов XIX века: башня из слоновой кости со своими миниатюрами и предметами массового производства – ранняя форма китча{796}; аллергия на «Природу», культивирование иллюзий и политическое равнодушие. И фоном всему служит расплывчатое серое пятно, похожее на дым из фабричной трубы, – удручающее поражение февральской революции. Буржуазия торжествовала. Она произвела переворот, но не в политике, а в формах и в технике. Таким был Виктор Гюго, который притворялся денди, хранителем собственных исключительных мыслей с чистыми руками.

У подножия башни, на которую удалился Гюго, Кавеньяк и армия несколько месяцев удерживали бразды правления. Суровые репрессии не до конца успокоили буржуазию. Поскольку большая часть рабочего класса по-прежнему была вооружена до зубов, повсюду подозревали «красную угрозу». В парламенте Гюго, как «баклан в бурю»{797}, хлопал крыльями, осуждая военную диктатуру, – закрылись театры, газеты были запрещены, а их редакторы посажены в тюрьму. Кавеньяк, объявил Гюго, путает необходимое осадное положение с попиранием закона.

Баклан не совсем напрашивался на комплименты. Позже он утвер ждал, что от официального порицания его спасла лишь репутация шута. Критикуя обе стороны, он отстаивал на первый взгляд несовместимое: «народ, порядок и свободу», «красное, белое и синее» – «триколор» Виктора Гюго{798}. Это означало, что он противился искушению потакать вполне распространенной, даже почтенной привычке интеллектуала: «втайне лелеять свои взгляды, чтобы они перешли в убеждения»{799}. Очевидно, этот образ в голове Гюго был как-то связан с его попытками покончить с мастурбацией{800}. Он пытался ухватиться за факты, которых не было. И все же ему удавалось сохранить интеллектуальную честность. Ему свойственен был открытый, восприимчивый ум, точно так же, как он держал открытый дом, куда пускали людей и идеи. Точнее, их пускали всюду, кроме отдельных комнат.

Скрытая нить рассуждений Гюго, которая продолжалась до 1849 го да, заключалась в потребности не обращать внимания на свидетельства июньских событий. Впервые он начал жаловаться на здоровье. Он то и дело терял голос. Упорные «болезни органов дыхания» теперь заменяли «плохое зрение» в качестве любимой отговорки{801}.

4 ноября 1848 года военное положение сняли, а Национальная ассамблея подготовила конституцию, по которой законодательная и исполнительная власть передавались однопалатному парламенту и главе государства, избирать которых должно было все мужское население страны. Страхи, что республика призывает нового Наполеона, отметались тремя четвертями депутатов и оправдались 10 декабря, когда президентом с большинством голосов в один миллион человек был избран на удивление невыразительный человек. При ходьбе он шаркал ногами, заикался и говорил с акцентом, похожим на немецкий. Его звали – единственное, видимо, положительное качество – Луи-Наполеон Бонапарт; он был сыном Луи Бонапарта, брата Наполеона. Правда, ходили слухи, будто он незаконный сын одного голландского адмирала, что, по мнению Гюго, объясняло, почему он совершенно не похож на императора. Консерваторы радовались, что получили в свое распоряжение «сонного попугая»{802}, человека, который восседал в президентском кресле и дремал, опустив тяжелые веки. Во время дебатов он делал из бумаги петушков или рисовал человечков на папках с делами{803}. Вне парламента, по отзывам одного его сторонника, он был «холодно-дружелюбен и отталкивающе вежлив»{804}. «Этот человек с усталыми жестами и остекленелым взглядом, – писал Гюго задним числом, в 1852 году, – разгуливает с рассеянным видом среди ужасов, которые он творит, как зловещий лунатик»{805}.