Читаем Жизнь Гюго полностью

Следующие три дня, лишь иногда ненадолго присаживаясь на тротуар, чтобы отдохнуть, Гюго выступал с речами перед повстанцами, штурмовал баррикады, брал пленных, перебрасывал в разные места пехоту и артиллерию… Как ни странно, он остался жив. Это значит, что он был непосредственно в ответе за смерть бесчисленного количества рабочих, которых сам считал невинными героями – их сбили с толку, но они все искупили своими страданиями. Когда отряд повстанцев вломился в квартиру на Королевской площади, которую незадолго до того покинули Адель и слуги, Гюго приготовился штурмовать еще одну баррикаду. Над ней реял белый флаг карлистов – монархической фракции, примкнувшей к рабочим. И с политической, и с сентиментальной точки зрения тот белый флаг символизировал большую часть жизни Гюго. То был флаг его матери-монархистки.

Через семь лет в разговоре, записанном его дочерью, он рассказал, что произошло потом: «Я прорвался через баррикаду и взял двух пленных, графа де Фушекура, бывшего гвардейца шестидесяти лет, и его сына, молодого человека двадцати лет. Ко мне приходила мадемуазель де Фушекур, красивая тридцатилетняя молодая женщина; она умоляла отпустить ее отца и брата. Нельзя было допустить, чтобы народный избранник, пэр Франции и роялист, проявлял особую снисходительность к такому же легитимисту, поэтому… я наотрез отказал»{784}.

Графа де Фушекура приговорили к двадцати годам каторжных работ. Его сына отправили в каторжную тюрьму в Кайенну, что было равносильно смертному приговору.

26 июня, в воскресенье, измученный Гюго «с разбитым сердцем» вернулся в Национальную ассамблею. Ему не терпелось узнать, что с его близкими. Он выполнил «поручение, призванное восстановить порядок, мир и примирение» – горькие слова, учитывая ужасные, расплывчатые видения, стоявшие у него перед глазами: «Уйдя с баррикады, человек не помнит того, что он там видел. Он был страшен, сам того не сознавая. Вокруг него сражались идеи в человеческом облике, его голову озаряло сияние будущего. Там недвижно лежали трупы и стояли во весь рост призраки. Часы тянулись нескончаемо долго и казались часами вечности. Он как будто пережил смерть. Мимо него скользили тени. Что это было? Там он видел руки, обагренные кровью, там стоял оглушительный грохот и вместе с тем жуткая тишина; там были раскрытые рты, что-то кричавшие, и раскрытые рты, умолкшие навсегда; его окружало облако дыма или, быть может, ночная тьма. Ему мерещилось, что он коснулся зловещей влаги, просочившейся из неведомых глубин; он разглядывал какие-то красные пятна на пальцах. Больше он ничего не помнил»{785}. К 26 июня «порядок» был восстановлен, и начались репрессии. Людей депортировали и казнили сотнями. Повстанцев загоняли в тюремные камеры и угрожали им штыками, когда они прижимались к решеткам, ища воздуха; их бросали умирать в крови и экскрементах, их пытали лавочники и чиновники в мундирах Национальной гвардии; их заставляли платить за пять месяцев общественных и экономических беспорядков. Молодая республика защищала себя, как тирания.

Позже в тот же день, если верить короткой фразе из «Истории одного преступления», Гюго «пошел на улицу Сент-Анастас и спас четверых»{786}. Пока солдаты обыскивали каждый дом, Жюльетта Друэ прятала четырех человек на чердаке своей квартиры в доме номер 12 – за такое преступление полагалась ссылка. Одним из спасенных был виноторговец по имени Огюст. Он очень удивился, когда узнал в друге госпожи Друэ, сообщившем им о падении предместий, Виктора Гюго: «Подумать только, час назад, зная, что вы перед нами, я жалел, что у моего ружья нет глаз: я нашел бы вас и застрелил!»

Если Гюго, как он утверждает, освободил людей, которые прятались на улице Сент-Анастас, тогда он единственный раз пренебрег своим долгом парламентария во время июньских событий. Но правдива ли его память? Отчет о процессе графа де Фушекура, человека, предположительно взятого в плен Гюго на монархистской баррикаде, содержит на удивление мало подробностей{787}. Граф сообщил, что живет на улице Сент-Анастас: поразительное совпадение, если учесть, что улица Сент-Анастас очень коротка… С другой стороны, возможно, именно поэтому четверо повстанцев отдались на милость своей соседки, Жюльетты Друэ, которая не особенно сочувствовала революционерам. Сейчас уже невозможно установить, взял ли Гюго графа и его сына в плен на баррикаде или нашел их на чердаке у Жюльетты и передал властям. Гюго столько раз и в таких разных контекстах заново припоминал свои действия в июньские дни 1848 года, что даже он едва ли мог бы вспомнить, как все было на самом деле.