Читаем Живописец душ полностью

На молу их ожидали немалые силы хорошо вооруженных полицейских, которые без церемоний отрывали новобранцев от родных и близких и направляли на борт парохода «Каталунья». Ситуация вышла из-под контроля, когда толпа заметила, что там, куда женам запретили заходить, толкутся десятки буржуек, богатых дам из высшего общества, одетых в черное, как на похороны, надушенных и обвешанных украшениями: они раздавали солдатам образки и табак, словно посланные Богом заступницы; это только разозлило и новобранцев, и сопровождающих. Большинство солдат с презрением выбросили образки в море.

– И ружья туда же! – послышалось в толпе.

«Пусть богачи повоюют!» Полицейские взялись за оружие, пытаясь сдержать лавину горожан, рвущихся на мол. «И попы!» «Пусть плывут проповедовать маврам!» «Пусть богачи идут на убой!» «Или все, или никто!»

Крики и угрозы звучали все громче, и полицейские начали стрелять в воздух, чтобы оттеснить толпу, а офицеры тем временем ускорили посадку, подняли трап, и «Каталунья», нагруженная резервистами, отчалила. Родные еще прощались с солдатами, когда одни полицейские стали стрелять в воздух чаще, чтобы разогнать толпу, а другие задерживали наиболее активных. Женщины с детьми отступили при первых выстрелах, и Эмма вместе с ними, пока не нашла Хосефу и не вручила ей девочку. «Присмотри за ней!» – попросила и, взбешенная, вернулась на мол бегом, будто полицейские, активисты и даже военные ее там ожидали. Пробившись в первый ряд, где женщины, выступившие на защиту своих мужей, по-прежнему составляли острие копья, Эмма пинала ногами и плевала в полицейских, стоявших в оцеплении. Двое набросились на нее: шутка ли – задержать саму «товарища учительницу». Ее знали, она добилась того, что значилась во всех списках подрывных и революционных элементов, какими располагали власти. Эмма оказалась в ловушке. Хотела убежать, но ее схватили, не успела она сделать и трех шагов. Она вырывалась, оглядываясь, не придет ли помощь. Чья-то сильная рука обхватила ее за талию, лишив возможности сопротивляться. Другой полицейский стиснул ей грудь обеими руками, одну ладонь положив прямо на сосок. «Подонки!» – закричала она. Ее, покоренную, полицейские тащили к молу, где еще стояли представители властей и набожные дамы, за чьи наряды и украшения шли на смерть каталонские резервисты.

Вдруг полицейские остановились.

– Отпустите ее!

Голос, который она услышала, придал ей сил, вроде бы совсем ее покинувших. Эмма забилась в руках агентов. Еще голоса, узнаваемые среди выстрелов в воздух и гомона толпы. Это ее «молодые варвары»! Пятеро, может быть больше, под командованием Висенса. Они окружили Эмму и полицейских, те звали на помощь своих, но первыми набежали радикалы, и даже не потребовалось применять силу, чтобы освободить ее: двое агентов попятились, отступили к молу, поднимая руки к плечам и показывая ладони.

– Вечно ты во что-то вляпаешься, – рассмеялся Висенс, отходя подальше вместе с Эммой и товарищами.

В тот же самый день, 18 июля, когда жители Барселоны восстали против отправки войск, испанцы понесли в Рифе первые значительные потери. В результате неожиданного нападения кабилов погибло более трехсот человек. Новость пришла по телеграфу на следующий день, хотя списки погибших не оглашались: матери, жены и дети резервистов должны были терпеть свою собственную крестную муку – тревожное ожидание дальнейших вестей.