Читаем Живописец душ полностью

Зал разразился восторженным воплем. Хосефа крепко обняла Эмму, а Далмау сам удивился гневному напору и суровости собственной речи. Но то был его триумф: крики и рукоплескания простых рабочих заставляли забыть о картине, которую дон Мануэль отправил на помойку, о преследовании католиков-консерваторов, обо всех оскорблениях, что нанесли ему эти люди. Здесь его место, здесь он среди своих. Он поздно это понял, но бурные поздравления лидеров новой республиканской партии, основанной Леррусом, который на данный момент скрывался в Аргентине, его окончательно убедили. Далмау взглянул на мать и на Эмму, которые, обнявшись, стояли внизу, в толпе, и улыбнулся им.

Эта вторая картина вызвала такую же полемику, что и предыдущая. Одни газеты за, другие против. Инвективы и оскорбления, в том числе от Мануэля Бельо. Республиканцы, следуя указаниям Лерруса, подливали масла в огонь, разжигали ярость, которая сплачивала народ вокруг партии. Было только одно отличие этого торжества от предыдущего: никаких стычек не завязалось у дверей Народного дома, поскольку полиция оцепила близлежащие улицы.

И теперь осталась последняя картина из трех, которые Эмма, недолго думая, пообещала в виде награды, когда вместе с «молодыми варварами» двигалась к участку Консепсьон, – об этом размышляла она, пока все трое, включая Хулию, ели в ресторане Народного дома в окружении республиканских лидеров, сидевших за соседними столиками. Изысканное меню: рис с зеленью, тушеная телятина, хорошее вино и печеное яблоко на десерт. Далмау ел жадно, торопливо, почти не жуя, а когда опустошал тарелку, Хосефа подкладывала ему из своей. Эмма делала вид, будто занимается Хулией, которая вместо того, чтобы есть, вертела головой во все стороны и задавала вопрос за вопросом; держа вилку перед ротиком девочки, Эмма украдкой взглядывала на Далмау.

Она читала критические статьи: Далмау мастерски владел кистью. Ему покорялись цвета, пространство и свет, а прежде всего – тени. Конечно, статьи, появлявшиеся в католических или каталонистских газетах, были не столь хвалебными, однако в целом, будучи честными, обрушивались не на качество живописи, а на избранную тему: огонь, ад, насилие, призыв к народу восстать против Церкви. И вот этот человек сидел сейчас перед ней и отъедался, поскольку наверняка голодал день за днем. Этого человека она в молодости любила и мечтала прожить с ним всю жизнь. Этот человек упал на самое дно, когда наркотик завладел его разумом, но ему удалось выкарабкаться наверх. Отвергнутый буржуазией, он в конце концов пришел к своим, нашел свой путь, двинулся по нему, не требуя платы, даже не претендуя на это угощение, совершенно неожиданное, которое он вкушал, как бедняк, попавший на банкет: с вытаращенными глазами, зажав хлеб в руке, безостановочно набивая рот.

А она сама? Вилка, которую она держала в руке, пытаясь накормить дочку, выскользнула, и наколотый кусок упал в тарелку. «Мама!» – возмутилась Хулия, хотя до тех пор игнорировала попытки Эммы накормить ее. Эмме было не до упавшей вилки, ее подняла Хосефа. А она сама? Тот же самый вопрос. Она торговала своим телом. Всего лишь женщина, впавшая в отчаяние, готовая броситься в битву с католиками, каталонистами, с кем угодно, лишь бы уйти от жизни, в которой единственной прелестью была дочка, но и от нее она должна скрывать, что торговала собой, обеспечивая ей лучшее будущее. Если бы она открылась, то сделала бы малютку ответственной за свою ошибку, чего никак нельзя допустить. Эмма подняла взгляд: Хосефа кормила Хулию, и та ела. Эмма улыбнулась дочке и, улучив момент, когда во рту у нее было пусто, принялась ее щекотать.

– Со мной ты не хотела кушать! – шутливо упрекнула ее.

– Нужно больше ласки, – вмешался Далмау, – правда, Хулия?

Эмма поняла, и Хосефа тоже, что упрек был адресован ей, девочка тут ни при чем. Больше ласки? Как давно она не ласкала мужчину?

– Я делаю, что… – вспыхнула Эмма, но дочка перебила ее:

– Моя мама очень ласковая, – изумила всех девочка, – и очень добрая, и она много работает, чтобы у нас с Хосефой был дом и еда.

Уже совсем стемнело. Далмау предложил Эмме пропустить по рюмочке на Параллели: «Как тогда, в молодости».

– Молодость прошла, Далмау, – отказалась она от приглашения.

– Ты не уступишь? – спросила Хосефа, когда они пришли домой.

Нет, не уступит. Она не готова. Ей нравился новый Далмау, скромный, ласковый со своими, посвятивший себя тому же делу, что и она; но тело сопротивлялось.

– Нет, – ответила она Хосефе.

Увлеклась готовкой. Решила вызнать у Феликса рецепты типичных каталонских блюд, какими наполняли желудки республиканцы, посещавшие Народный дом: свиные ножки с репой; курица с писто, улитки с соусом аллиоли, все разновидности риса – с уткой, с треской; куропатки по-каталонски, тушенные с чесноком и водкой. И все же чем больше она работала, чтобы избавиться от забот, тем сильнее настаивал Далмау.

– Что творится с вашим сыном? – спросила она у Хосефы. – Он так и не собирается оставить меня в покое?

– Нет, не похоже. Хочешь, я с ним поговорю?