Читаем Живописец душ полностью

– Понятия не имею. Каждый день кого-то насилуют.

– Одно! Одно дело об изнасиловании женщины. В таком городе, как Барселона, где девочки торгуют собой с десяти лет. Одно дело об изнасиловании! Такая наша доля, Эмма, ее для нас уготовили мужчины, которые распоряжаются нами и даже не дают нам права голоса. Одно-единственное дело! Подумай об этом хорошенько.

Дурные предчувствия Энграсии скоро сбылись. Другой повар первой категории, по имени Эспедито, толстый, потный, противный, воспользовался своим рангом и накинулся на Эмму, когда они остались вдвоем во дворе, примыкающем к кухне. Атаковал ее сзади, прижался пузом к спине, обхватил ручищами, стиснул груди. Эмма сопротивлялась. «Тихо, – твердил он, усиливая хватку, – угомонись… ну и бой-баба».

– Пусти меня, сукин сын!

Эмме было никак не вырваться из объятий толстяка. Оставалось кричать, звать на помощь. «Кто-то должен обратать тебя, дикарка, – гудел ей в ухо Эспедито, одной рукой тиская грудь, другой оглаживая живот. – Сделай мне все, что делала Тручеро, пока была его киской; все, что, говорят, ты делаешь лучше всех». Крик о помощи застрял в горле у Эммы. Она поняла, что здесь в ней видят только шлюху, возлюбленную Тручеро, воображаемую любовницу кучи фанфаронов. То же самое думают юные бойцы, раньше благоговевшие перед ней. Кто станет ей помогать? Повар уже сунул ей пальцы между ног, сопел, принимая колебания Эммы за готовность отдаться. «Вот это мне нравится. Так и должна себя вести мокрощелка», – шептал он, задирая ей юбку. Эмма чувствовала его позади. Из-за брюха его возбужденный пенис не доставал до ее ягодиц, но горячее, прерывистое дыхание обдавало затылок. Эмма недолго думала. Опустила голову пониже, для размаха, и резко подняла, со всей мочи, удесятеренной бушующим в ней гневом.

Яростный, точный удар. Что-то хрустнуло: нос Эспедито всмятку. Эмма вырвалась; повар захлебывался кашлем, кровь хлестала из него, как из недорезанной свиньи. Эмма плюнула ему под ноги и, вся дрожа, не замечая, что и у нее ушиблен затылок, укрылась в леднике, где хранили мясо.

С того дня похотливые взгляды обернулись ледяными, невидящими. Эмма жила в постоянном напряжении, в тревоге, постоянно ожидая подвоха; все понимали: рано или поздно что-то произойдет. Эмма беспрестанно оглядывалась, была настороже. Даже по людным улицам ходила торопливо, то и дело озираясь. Плохо спала. Поговорила с Энграсией. «Ты сама так решила», – ответила повариха.

– Разве мы не должны помогать друг дружке? – Эмму потряс такой холодный ответ.

– Я помогла. Предупредила тебя, что будет. Ты сама развязала войну. Меня не впутывай: у меня муж малахольный, а детей надо кормить.

Эмма призналась Хосефе.

– Мы пробьемся, дочка, – подбодрила ее та, посоветовав не сдаваться, не уступать. – Мы еще и не то пережили.

Хосефа не упрекала ее за связь с Тручеро. «Мужчины как скоты», – высказалась она и принялась вспоминать разные случаи из собственной жизни, Эмме до сих пор неизвестные и теперь поразившие ее, но большей частью – чужие истории. «Но на что же мы будем жить?» – думала Эмма, слушая ее. На шитье Хосефы? На заработок Далмау, если согласятся что-то принять от него? И потом, будут ли ее уважать на другой работе? Когда Хосефа умолкла, Эмме стоило труда улыбнуться ей.

– Я разберусь, – обещала она. – Я всю себя отдала партии. Они не могут так со мной поступить!

В первый раз то были макароны по-итальянски. Рабочим они очень нравились: блюдо солидное, сытное. Эмма старательно готовила их. Сварила макароны, откинула в холодной воде. Занялась соусом: лук и ветчину обжарила в сливочном масле, добавив лавровый лист. Когда лук приобрел золотистый оттенок, положила чеснок и хорошо протертые помидоры, а через несколько минут полила все это мясным бульоном. Еще пара минут, и вылила соус в макароны. Потом разложила по тарелкам первые порции, заказанные из зала, и разогрела в печи, щедро посыпав тертым сыром.

Она посыпала сыром новые порции макарон, когда главный официант ворвался на кухню с криком:

– Какая гадость! – И швырнул три тарелки, которые были приготовлены первыми, на столешницу, за которой работала Эмма. – Что ты туда положила, девочка?

Эмма вся сжалась, глаз не сводя с опрокинутых тарелок и разлетевшихся макарон. Она пробовала свою готовку: вкус был восхитительный.

– Это и в рот не возьмешь! – бушевал шеф официантов. – Меня там, в зале, чуть не прибили.

– Что происходит? – вмешался Феликс, встав между Эммой и официантом.

– Сам попробуй, – предложил тот, скривившись от отвращения.

Эмма и шеф-повар попробовали одновременно. И одновременно сплюнули: кислятина, и тухлым отдает.

– Кто-то… – Эмма обвела взглядом присутствующих; некоторые, как Эспедито, встретили его с затаенной усмешкой, другие отвели глаза. – Кто-то что-то подложил…