Читаем Живописец душ полностью

Оставалась борьба против Церкви. И «молодые варвары». И политические митинги, и прямое противостояние. Но Эмма заметила, что к ней стали относиться не так, как пару недель назад, когда бойцы приветствовали ее с восторгом, чуть ли не с благоговением. Теперь иные осмеливались флиртовать, старались оказаться поблизости, словно невзначай прикоснуться. Во время уличных стычек Эмма даже замечала, как чья-то рука скользит по ее ягодицам, как ее хватают то за руку, то за бедро под любым предлогом. На кухнях Народного дома – то же самое. Стоило внезапно оглянуться, как она ловила на себе полный похоти взгляд поваренка, официанта или повара, устремленный на ее грудь, бедра или ягодицы. Она одевалась как можно скромнее, но не могла скрыть своего созревшего для любви тела.

– Придется кого-то выбрать, – внезапно сказала Энграсия, когда они уже в темноте вместе возвращались домой, поскольку жили неподалеку друг от дружки.

– Что ты имеешь в виду?

– Пока у тебя нет мужика, за тобой будут гоняться. И кто-нибудь непременно догонит. А уж потом…

Эмма вспомнила, как такой же совет, может не столь паникерский, она услышала из уст Доры, с которой делила постель, пока не перебралась к Антонио. Интересно, вышла она замуж за продавца шляп? Нелегко решить проблему кроличьих волосков, подумала Эмма с улыбкой.

– Что тут смешного? – возмутилась Энграсия. – Тебе, вообще-то, не до шуток. Ты и представить не можешь, что о тебе рассказывают.

– Ты это о чем?

– Так вот: судя по тому, чем похвалялся Тручеро, чего навыдумывали остальные и что каждый от себя добавил, когда история стала разрастаться, как снежный ком, ты – богиня любви, развратная, доступная, легкого поведения, готовая вытворять все, что угодно, любые пакости. Ты не представляешь, сколько мужчин хвастаются, будто переспали с тобой.

– Вот дураки! – сказала Эмма с насмешкой, хотя гнев и бросился в голову, скрутил желудок.

– Дураки-то дураки, но горазды хвастаться победами, настоящими или выдуманными, все равно. Пока ты была с Тручеро, тебя не трогали, но он еще даже ни разу не поцеловал эту дохлую блондинку, ходячие мощи, а уже поползли слухи, будто пара мужиков на тебя залезли.

Рот Эммы наполнила горькая, едкая желчь. Главное, чтобы Энграсия не заметила, как ей худо. Эмма понимала, что, отдавшись Тручеро, она сама возбудила пересуды. Тысячу раз в ночной темноте она думала об этом, но приходила к одному и тому же выводу: было необходимо выбиться из нужды, достойно содержать дочь, и, коль скоро пришлось воспользоваться телом, она воспользовалась. Но куда деваться от боли и унижения, когда ты на устах у всех как заурядная шлюха.

– А как же ты устраиваешься? – спросила она у Энграсии.

Той было уже за тридцать, но она еще могла похвастаться кое-какими прелестями, хотя и увядшими: роды, тяжелый труд, муж; прелести эти могли еще привлечь тех, кого дома ожидали только усталость, отвращение к жизни, вялость и безразличие.

– Мануэль… – ответила Эмма сама себе; имя буквально носилось в воздухе.

– Да.

Эмма вскинула голову.

– Повар первой категории, – добавила Энграсия.

– Знаю.

– Он женат, тем лучше для меня: отсосик здесь, перепихончик там, по-быстрому, в мгновение ока, юбку задрала, и айда. Больше никто ко мне не лезет.

Эмма вспомнила торговца курами и тюфячника, от которого отбилась в последний момент. И управляющего тем домом, где хибары во дворе, и Пуру с Эмилией. Конечно, за каменщиком она жила спокойно и, нужно признать, за Тручеро тоже, пока они поддерживали отношения. Какое дерьмо этот мир мужчин!

– Я сражаюсь бок о бок с «молодыми варварами», – вдруг выпалила она. – Борюсь за партийное дело. Разгоняю манифестации и митинги, вступаю в схватки, рискуя собой. Я добилась хорошей должности. Так неужели, чтобы сохранить ее, я должна отдаваться другому придурку? Мне нужна эта работа, Энграсия. Моя дочь… Хосефа, ее бабушка… Нам больше не на что жить, – жаловалась она в тот момент, когда им пришла пора расставаться: Эмме идти на улицу Бертрельянс, Энграсии – к морю, на улицу Эскудельерс. – Все мужики – сволочи.

Энграсия задержалась. Эмма тоже.

– Не все. Есть добрые, но их меньше. Но сейчас, говорю тебе: ты – завидный трофей: красивая, привлекательная, молодая, одинокая… и, по слухам, нечто особенное в постели. Поварята, которые пялятся на тебя, не посмеют распускать руки, хоть и слюнки текут. Но есть другие мужчины, наглые, подлые; самцы, которым нужно показать свою власть. Мужчины! Такое впечатление, будто вселенная движется в такт оргазмам этих козлов, будто их сопенье, извержение их семени ей придает сил. Только подумай: девочки в этом городе начинают торговать собой с десяти лет. Таких сотни, если судить по тому, сколько их попадает в исправительные дома. – Женщина взмахнула рукой. – Мы все это знаем, это не секрет. Что за животные способны растлевать девочек, у которых даже грудь не выросла?

– Мужчины, – еле слышно прошептала Эмма в ночной темноте.

– Знаешь, сколько дел об изнасиловании рассматривалось в Барселоне за прошлый год? Мне рассказывал партийный юрист. Сколько, по-твоему?