Читаем Живописец душ полностью

Эмма насмешливо улыбнулась, выпрямилась и самодовольно вздернула подбородок, давая Тручеро понять: если он откажет, ему надеяться не на что. Ее грудь, полная и тугая, вздымалась над плоским животом и округлыми бедрами, обрамлявшими лобок, с которого республиканец не сводил глаз. Эмма ощутила всю свою мощь, ужасающую мощь.

– Но я не хочу ничего другого, – заявила она. – Если недостаточно работы на строительстве кухни в Народном доме, займи меня покамест чем-нибудь еще. Я знаю, что партия готовит беспорядки. – (Тручеро вздрогнул.) – Это знают все, кто отирается тут! – выпалила она и потом продолжила: – Вам будут нужны организаторы, помощники, которые смогут все держать под контролем, и тебе известно, что после моих выступлений на митингах и занятий с работницами я пользуюсь авторитетом у товарищей. Ты будешь мне хорошо платить за ту и другую работу, и я тебя не подведу ни там ни там. Я хорошо готовлю, у меня есть опыт, а какая из меня активистка – это ты знаешь.

Тручеро сделал шаг к Эмме, та отступила. Он остановился.

– То, что ты просишь… – начал он, пытаясь выровнять дыхание.

– Если тебе это не под силу, я могу обратиться к другим партийным боссам. В пору митингов многие мне предлагали помощь, – заметила она с угрозой. – Были нежны со мной.

В уме у Тручеро замелькали имена и лица товарищей, друзей и не совсем, которые, не колеблясь ни секунды, удовлетворили бы просьбу Эммы.

– Посмотрю, что можно сделать, – посулил он.

– Нет, – сама себе удивляясь, возразила Эмма. – Не посмотришь, а просто сделаешь!

Одарив его на прощание красноречивой улыбкой, молодая женщина вышла из кабинета, оставив лидера в расстроенных чувствах. Стоило ей закрыть за собой дверь, как предательски задрожали колени. Держась за стену, Эмма торопливо прошла по коридору: вдруг Тручеро ненароком выглянет и увидит ее в таком состоянии. Вышла из здания, завернула за угол и теперь, избежав опасности, прислонилась к стене, вся дрожа, ничего не видя перед собой. Что она сотворила? Вела себя как вульгарная проститутка, вроде той мерзкой толстухи, которая отбила у нее работу с торговцем курами, позволив старику щипать себя за задницу. И ведь Тручеро тоже ущипнул ее! Нет, одернула она себя, со всей силы колотя по стене ладонью. Никакая она не шлюха. Вспомнила о Хулии: пора кормить ее грудью. Несколько раз глубоко вздохнула и направилась в ясли при Братстве. «Жертва», – твердила она про себя. Нет, она не торгует собой, как делают шлюхи, она приносит себя в жертву ради Хулии, ради Хосефы. Что еще она может предложить, кроме своего тела? Ее красота – единственное оружие, только им она может сражаться. А что такое тело? Какая разница, с кем спать, если не считаешь это грехом?

Далмау даже и трех положенных ночей не провел в приюте у Парка, на третий день перебрался в общежитие для рабочих, которое муниципальные власти открыли в конце 1904-го на улице Сида, в Равале. Жоан, подрядчик, выбил для него место в этом заведении, где насчитывалось семьдесят пять коек и постояльцы платили пятнадцать сентимо за ночь. Пристанище только для рабочих – плата, чисто символическая, исключала нищих и неимущих. Рабочим предоставлялась койка, две простыни, зимой – два одеяла, а также полотенца, поскольку в общежитии имелись умывальники с запасом мыла и даже бесплатная душевая. В общежитие можно было входить с семи до девяти часов вечера, и в эти часы производился врачебный осмотр, а покидать заведение полагалось между шестью и восемью часами утра.

В отличие от приюта в Парке, куда являлись разного рода нуждающиеся, отчего там всегда было шумно, поминутно вспыхивали ссоры и драки, в общежитие на улице Сида люди приходили отдыхать, накопить силы для следующего рабочего дня. Они сами поддерживали определенный порядок, а главное, тишину, чтобы засыпать сразу, как только в общей спальне гасили свет.

Неподалеку от общежития, в переулке, отходящем от той же улицы Сида, находилась гнусная таверна, где Далмау с четырьмя пьяными анархистами и одной сумасшедшей набросился на молодых буржуев, которые насмехались над ним после скандала в «Мезон Доре». Далмау вживе припомнил взбучку, какую задали ему те здоровые и крепкие парни. «Болван!» – выругал он себя. А еще здесь, во чреве Раваля, он вернулся к запахам и к атмосфере улицы Бертрельянс. Сырость, прохудившаяся канализация. Вонь. Отравленная почва, гнилые сточные воды. Дети, бледные и худые, истощенные… такие печальные. Непрекращающийся, надсадный, мучительный кашель звучал в ночной тишине из десятков каморок, возвещая о туберкулезе – скорой смерти.