Читаем Живописец душ полностью

«Жертва». Эмма делала вид, будто заснула, лежала спокойно и дышала размеренно, однако слово это не выходило из головы, не давало покоя: жертва. Хосефа только что указала ей путь, ужасно далекий от сожалений, какими она жила до сих пор. Не нужно смиряться. Не нужно сетовать на обстоятельства или на судьбу. Надо бороться. Обманывать, если надо. Использовать все средства, любое оружие, какое имеется в ее распоряжении. Эмма приоткрыла один глаз и сквозь ресницы смотрела на огонек свечи, на Хосефу, склонившуюся над шитьем.

– Спасибо, – прошептала она.

– Спасибо вам, – отозвалась Хосефа, не прекращая шить. – Без вашей любви я не пережила бы исчезновения Далмау.

На следующий день Эмма ждала в коридоре, куда выходила дверь кабинета Хоакина Тручеро, пока тот или его помощник Ромеро, с которым она говорила, не пригласят ее войти. В Братстве кипела жизнь, люди сновали туда-сюда, читали, иногда вслух, чтобы все слышали, или яростно спорили о политике.

Эмму принял сам республиканский лидер. Дверь открывалась внутрь, и он, изобразив улыбку, одну руку положил на засов, а другую протянул ей навстречу, приглашая войти. Сам, однако, не отодвинулся, занимая половину дверного проема под предлогом того, что держит дверь открытой для дамы и пропускает ее вперед. Эмме пришлось проходить боком, она задела Тручеро грудью, и тот улыбнулся шире.

– Давненько мы с тобой не беседовали, – заметил молодой партиец, поздоровавшись с Эммой и усадив ее на один из двух стульев, стоявших перед столом.

Эмма уселась, а он, к ее изумлению, всего лишь оперся ягодицами о край стола и вытянул ноги. Женщина поняла, что не сможет сдвинуться с места, не задев его. Заняв доминирующую позицию, возвышаясь над ней и храня молчание, сопровождавшееся глупыми гримасами – он поджимал губы, качал головой, ухмылялся, – Тручеро разглядывал ее, словно вещь, выставленную на аукцион. Эмма инстинктивно попыталась спрятать руки, покрасневшие, потрескавшиеся от бесконечного мытья тарелок и чашек, но это ей не удавалось. Она просто не знала, что с ними делать, куда девать. Тручеро это заметил и надменно выпрямился: смущение молодой женщины явно тешило его самолюбие. Эмма испугалась, что от напряжения у нее пойдет молоко: она все еще прикармливала Хулию грудью. Руки судомойки, пятна молока на блузке. Куда подевалась юная богиня, воспламенявшая людей речами!

– Твой начальник мне говорил о тебе, – начал Тручеро.

Эмма не слушала. Украдкой взглянула на свои руки и ощутила себя уродиной. А что с волосами? Она даже не осмелилась поправить прическу. И как одета? После смерти Антонио она почти не заботилась о своей внешности. Хулия, Хосефа, Анастази, нужда, голод…

– Итак, чего бы ты хотела? – кончил Тручеро свою речь.

– Что? – переспросила Эмма.

– Спрашиваю, чего бы ты хотела. Зачем просила о встрече со мной.

Если она уродина, рассудила про себя Эмма, почему мужчина смотрит на нее, преисполнившись похоти. Она снова взглянула на свои руки, на этот раз внаглую, открыто, даже повертела ими перед животом. Помотала головой, прищелкнула языком.

– Ручки совсем не белые, не чета буржуйским.

– Нет, – подтвердил он, – это – руки рабочей, труженицы, – провозгласил горделиво, будто открывая митинг.

Эмма встала. Теперь они с Тручеро сравнялись. Руки, может, и некрасивые, но в этот миг, чувствуя себя желанной, она впервые за долгое время ощутила свое тело, обновленное после рождения Хулии, тугое, сладострастное. Дрожь пробежала по спине, пробуждая порывы, не дававшие о себе знать после смерти Антонио. Она ведь не хочет Тручеро… Или хочет? Она уже давно не занималась сексом, разве что мастурбировала в одиночестве, в тишине, торопливо, почти без удовольствия. Эмма отогнала эти мысли, но так или иначе почувствовала, что может обрести над ним власть, добиться того, что этот мужчина покорится ее воле и исполнит все ее желания.

– Руки рабочей, да. – Их тела оказались зажаты между столом, о который Тручеро все еще опирался, и стулом, с которого встала Эмма. Они вдыхали запах друг друга. – Рабочей, которой надоело получать три песеты в день…

– Это можно исправить, – нежно проговорил он и обнял Эмму за талию. Эмма усмехнулась: ведь главным оружием лидера был его зычный голосина, а тут вдруг такой медоточивый тон. Тручеро по-своему истолковал ее улыбку, и рука его скользнула ниже. Эмма это предвидела, к тому все и шло, и все-таки не смогла сдержать дрожи. – Чего бы ты хотела? – повторил он и стиснул ей ягодицу.

– Место поварихи в Народном доме, – заявила Эмма, – с хорошим жалованьем.

– Работы еще не завершены, – возразил Тручеро, распалившись, тяжело дыша. – Придется подождать…

Эмма взяла его руку и с ехидной улыбкой отвела от своей ягодицы.

– В таком случае и тебе придется подождать.

– Но…

Эмма отодвинула стул, отстранилась.

– Наверняка работа найдется, хотя кухню еще не открыли. Говорят, осталось около года?

– Именно, – подтвердил Тручеро, – но там и без того многие заняты: прорабы, поставщики… Высокооплачиваемых мест на всех не хватает. Почему бы тебе не пожелать чего-нибудь попроще?