Читаем Живописец душ полностью

– Заявите об этом в суде, – усмехнулся чиновник; уже усевшись за кухонный стол, он раскладывал монеты, чтобы подсчитать их и внести в опись отчуждаемого имущества.

И пока сыновья Анастази яростно сражались с приставами, отстаивая кур, двое судебных исполнителей вышли из спальни и прошествовали перед Хосефой, унося табурет, корзины с бельем и чудесную швейную машинку, купленную в торговом доме сеньора Эскудера на улице Авиньон.

Эмма, с Хулией на руках, вовремя удержала Хосефу: внезапно побледнев, открыв рот, но не в силах издать ни звука, та чуть не упала замертво при виде своей швейной машинки в руках безжалостных похитителей.

На фабрике изразцов она была только один раз: пришла туда, чтобы выяснить, зачем Далмау продал рисунки, для которых она позировала, и высказать все, что она об этом думает. В тот день ее не впустили, и сейчас тоже, после того как Пако сообщил дону Мануэлю, что его хочет видеть бывшая невеста Далмау.

– По какому делу? – спросил сторож.

– По личному.

Пако отрицательно покачал головой и продолжал точно так же качать ею, когда вернулся в будку сторожа, чтобы передать отказ дона Мануэля.

– Я могу подождать, – предложила Эмма. – Или лучше прийти завтра? – спросила она, невзирая на то что сторож так и продолжал качать головой.

– Он тебя не примет, девочка. Зря стараешься.

Как же было ей не стараться? Дон Мануэль их разорил. Кроме кровати, необходимой одежды и мебели, кухонной утвари и посуды, из дома вынесли все, далеко не покрыв этим долга. Хосефа помешалась. То, что Далмау пристрастился к наркотикам и исчез, потрясло ее; но когда чужие люди вторглись в ее жилище, где она разделяла жизнь и судьбу мужа, где растила детей, в ее убежище, она впала в такое расстройство, что Эмма ничего уже не могла поделать. Хосефа упорно искала швейную машинку и, когда не находила ее подле кровати, где та стояла долгие годы, мотала головой, что-то бормотала в недоумении, выходила на кухню и на площадку и возвращалась в спальню, уверенная, что машинка окажется на месте. А машинки не было.

– Я буду ждать здесь, – заявила Эмма сторожу, становясь у ворот, за решеткой, ограждавшей фабрику.

– Делай что хочешь, девочка, но ты ничего не добьешься, – ответил тот.

Но она должна добиться. Что выгадает дон Мануэль, преследуя такую женщину, как Хосефа? Она тоже потеряла сына. Его сбили с пути, не уставала она твердить Эмме: буржуи украли у Далмау душу, и он, неискушенный, впал в гордыню, поддался соблазну богатства и наконец пристрастился к пороку.

С другой стороны, Анастази последовал за исполнителями до самого суда в Атарасанас и уже нашел адвоката, чтобы тот возбудил дело о возврате имущества субарендатору, хотя без особой надежды на успех, как разъяснил адвокат Хосе Мария Фустер. Томас снова привел его в дом Хосефы, где юрист ознакомился с иском, который принесли судейские, и услышал из уст Хосефы, потрясенной, чуть не потерявшей дар речи, что да, она действительно подписала договор, чтобы избавить Далмау от военной службы.

Об этом думала Эмма, воображая, в какой ярости вернется из суда Анастази, когда ворота фабрики изразцов распахнулись и лошади, запряженные в экипаж, обычно трусившие неспешной рысцой, рванули галопом; все-таки Эмма успела разглядеть внутри мужчину с широкими, густыми бакенбардами, который выдержал ее взгляд. Она побежала за экипажем, но всего лишь наглоталась дорожной пыли, и камешки, летевшие из-под колес, дождем посыпались на нее.

Эмма затопала ногами в бессильном гневе. Было уже поздно, время поджимало. В Братстве она еле отпросилась с работы; Хулия наверняка проголодалась, а начальник рвет и мечет, требуя чистых стаканов и чашек. Она не могла рисковать, лишиться работы было никак нельзя, похоже, только на эти деньги им с Хосефой и придется жить, поскольку головорез, который, скорее всего, будет продолжать одним предоставлять защиту, а у других вымогать деньги, пусть даже лишившись костюма и почти новых штиблет, уже заявил, что он и его семья не сдвинутся с места и он не станет платить ни сентимо, пока не получит назад то, что ему принадлежит. Вопрос только в том, думала Эмма, возвращаясь с фабрики изразцов в Братство, как они, основные квартиросъемщики, сами смогут вносить квартирную плату.

Она прилежно отработала остаток дня. Часто думала о Хосефе, о том, как жестоко с ней обошлась жизнь. Она потеряла мужа и дочь Монсеррат в борьбе за рабочее дело; потеряла сына Далмау по совершенно противоположной причине: буржуи украли у него душу, а теперь и у нее самой отнимают последнее. Поговорить с доном Мануэлем было просто необходимо: если он такой добрый католик, как все говорят, его долг – проявить сочувствие. Ясно, что на фабрику ей проникнуть не удастся, а где он живет, Эмма тоже точно не знала. Где-то на Пасео-де-Грасия, часто рассказывал Далмау, в квартире с высоченными потолками, с просторной террасой, выходящей во внутренний двор квартала; там без числа комнат, картин, ламп, серебра и прочего. Но Эмма не знала, где это. Зато знала, к кому можно обратиться.