Читаем Живописец душ полностью

Эмма не стала стучать, даже не кашлянула, чтобы привлечь внимание, просто вошла, не здороваясь.

– Я к Хосефе, – объявила она и направилась прямо в спальню.

Пришлые оставались невозмутимы.

Стрекот швейной машинки прекратился еще до того, как Эмма на этот раз постучала костяшками. Хосефа встретила ее с распростертыми объятиями и со слезами на глазах, так, как будто уже очень долго ее ждала.

Эмма забрала с собой колыбельку Хулии, свое белье и белье постельное, пару тарелок и пару стаканов, несколько столовых приборов, наваху, вечное перо и тряпичную куклу девочки. Больше ничего бы в доме Хосефы и не поместилось.

Она договорилась с поставщиком льда, обслуживавшим Братство, чтобы тот отвез колыбельку и все прочее в своей тележке, отдав ему взамен старое пальто Антонио, в которое до тех пор укутывала Хулию по ночам. Какие-то вещи распродала; настояла, чтобы Пура и Эмилия взяли что-то на память, а остальное спустила старьевщику за несколько песет, которые оказались не лишними в ту холодную зиму 1905 года.

Эмма не могла сказать, хватило бы у нее духу напроситься самой, но она чуть не лишилась чувств от благодарности, когда Хосефа предложила: «Перебирайтесь ко мне». Будто все напряжение, копившееся со дня смерти Антонио, разом ее отпустило. Она не заплакала, не могла больше плакать после того, как они с Хосефой излили друг дружке все свои горести. «То был не он, не он, не он», – выгораживала Хосефа сына, признаваясь Эмме, что – да, он поднял на нее руку в ту ночь, когда ворвался в дом, чтобы украсть. Услышав предложение Хосефы, Эмма так и рухнула ничком на кровать, сидя на которой они разговаривали.

– Это значит, что ты согласна? – спросила Хосефа. Эмма кивнула, прижимаясь щекой к покрывалу. – Я сообщу той семье, что им придется съехать, и ты займешь комнату Далмау.

Хосефа уже поведала, что, по ее мнению, Далмау вряд ли вернется. Его брат Томас задействовал все свои связи в мире анархистов, чтобы найти его; знал о его падении и нисхождении в ад. «Похоже, там он и обосновался, – с глазами, полными слез, прошептала мать, – рядом с самим сатаной». Его так и не отыскали. Никто ничего не мог о нем сообщить, он попросту исчез из города.

– Наверное, умер, – всхлипывала Хосефа. – Его подобрали на улице, без документов и где-нибудь похоронили: мало ли нищих так заканчивают свои дни.

Эмма обняла ее, а Хосефа все рыдала, ей было никак не остановиться. «Я не смогла его похоронить», – твердила снова и снова. Боль и печаль несчастной матери заразили Эмму, слезы невольно заструились по ее щекам. «Я не должна плакать по нему», – пыталась она себя усовестить. Далмау того не стоит. Но смерть… Смерти она никогда ему не желала.

– Не теряйте надежды, Хосефа, – прошептала она. – Далмау приходил ко мне, знаете?

– Я его предупреждала, говорила, чтобы не ходил.

Эмма поколебалась немного, но, поскольку она собиралась здесь жить, следовало выяснить все до конца.

– Зачем вы дали ему мой адрес?

– Я не давала.

– Тогда как же он меня нашел? – изумилась Эмма.

– Понятия не имею. Как он тебя нашел, ума не приложу.

Обе умолкли. Хосефа вновь погрузилась в свою боль, а Эмма пыталась распутать интригу: как все-таки Далмау оказался у ее двери.

«Так или иначе, – пришлось ей признать в конце концов, – это могло быть простое совпадение».

– А жильцы, – чтобы хоть немного развеять печаль Хосефы, осведомилась молодая женщина, указывая в сторону кухни, – думаете, они съедут?

– Я верну им деньги, – заверила Хосефа и глубоко вздохнула, подавив рыдания. – Это нехорошие люди. Дети… ну ладно, дети как дети, озорничают, что с них возьмешь; а несчастная женщина терпит побои, раз за разом. Они все неотесанные, очень грубые, грязные, но сам Анастази – опасный человек. Тот, кто их рекомендовал, обманул меня, да я и сама не сразу поняла, что они собой представляют. Когда этот скот напивается, я запираюсь у себя в спальне и дрожу от страха. Вместе мы как-нибудь проживем.

– А если они не возьмут деньги?

Они не взяли. Анастази грохнул кулаком по кухонному столу с такой силой, что куры перестали квохтать в своих клетках, а дети, уйдя с площадки, просунули головы в дверь.

– Совсем недавно я заплатил тебе за целый месяц и собираюсь целый месяц здесь жить! – орал мужик. – Некогда мне квартиру присматривать, надо работу искать.

– Не очень-то ты стараешься, – возразила Хосефа. Анастази пронзил ее взглядом. Эмма встала рядом, чтобы ее поддержать. – Торчишь все время либо здесь, либо в таверне внизу.

– Ты, что ли, будешь мне указывать?

– Почему нет…

– Послушайте… – Поставщик льда, ждавший указаний, куда девать детскую колыбельку, прервал дискуссию. – Куда это отнести?

– На площадку, где куры, – скомандовал Анастази.

– В мою спальню, – поправила Хосефа. Эмма, изумленная, кинула на нее вопросительный взгляд. – Всего на месяц, – успокоила она Эмму. – Колыбель поместится между шкафом и ножками кровати, а спать мы будем вдвоем.

– И если тебе надоест старуха, можешь перейти ко мне, – расхохотался мужлан.

Ремеи, жена Анастази, тоже сидевшая за столом, даже не поморщилась.

– Я скорее… удавлюсь.