Жена, приоткрыв глаза, следила, как он быстро одевается.

— В командировку, Ваня?

— Нет, к себе.

— Почему эти штаны надел?

Если Кабанов уезжал на операцию, это называлось — в командировку. И одежда соответственно делилась на кабинетную и походную.

— Кабинетные штаны погладь, — сказал Кабанов. — Пузыри на коленках.

В кабинете подполковника ждал лейтенант Ракин. В шесть часов двадцать три минуты поступило сообщение от техника Усть-Усинского аэропорта Сметанина о двух неопознанных самолетах, снижавшихся над тайгой.

Подполковник долго изучал по карте район предполагаемой выброски диверсантов. Продиктовал Ракину короткую телеграмму для Москвы. Распорядился, кого из сотрудников вызвать. Позвонил первому секретарю Коми обкома ВКП(б) Тараненко. И вновь, поправляя съезжающие набок очки, уткнулся в карту.

Сейчас вместо линий, извилистых ниточек, штриховки и пятен он пытался представить себе настоящую парму, настоящие реки, весенний разлив, раскисшие грунтовые дороги, оттаявшие и еще мерзлые болота.

От того, насколько точной была эта карта, зависело главное. Подполковник Кабанов обязан был решить, какие силы бросить на ликвидацию десанта.

Он мог снять сейчас подразделения, охраняющие южную часть дороги, и с первым же составом отправить их на север. Он мог оголить и средний участок дороги, вплоть до Каджерома. Это была бы разумная концентрация сил.

Ведь там, на севере, наличными силами не справиться. Там просто дырка. Какой сумасшедший вообразил бы, что десант кинут туда, на задворки?

Кабанов мог отдать такое распоряжение, но он помнил январскую радиограмму, он ее вызубрил, затвердил, в ней было сказано: «возможна выброска десантов…» Не десанта, а десантов. Москвичи, отправлявшие радиограмму, не случайно употребили множественное число, они грамотные люди.

Оголять и середину, и южный участок дороги опасно.

Вернулся в кабинет лейтенант Ракин, держа раскрытый блокнот. Москва, получив сообщение, немедленно прислала новую радиограмму. Кабанов ее прочел, сказал:

— Передайте: настаиваю на втором варианте.

— Все?

— Все.

В Москве тревожатся. Но в радиограмме не сообщишь, что у Кабанова есть веские доводы. Вот эта реальная картина, что стоит перед глазами: разлившиеся реки, распутица, болотные топи. Подполковник Кабанов обдумывал все давно — не только во время вчерашней поездки за сморчками.

У Кабанова мало людей, очень мало. Но он надеется, что ему станут помогать не только местные жители, предупрежденные секретарем обкома Тараненко. Ему земля будет помогать. Вся эта северная, скупая на ласку, еще не очень обжитая земля, которую подполковник Кабанов, чекист с восемнадцатого года, узнал еще в молодости и полюбил навсегда.

Лейтенант Ракин опять возник в кабинете. Вырабатывает сдержанность. Впервые не просится на операцию.

— Больше из Москвы ничего?

— Нет, товарищ подполковник.

— Люди?

— Ждут, товарищ подполковник.

— Зовите. У вас есть походные штаны, лейтенант?

— Не понял?..

— Поясняю: старые штаны, которые не жалко рвать и пачкать. А то вы даже по грибы ездите в обмундировании первого срока.

Тут лейтенант наконец уразумел суть происходящего.

— И… я тоже?!

— Но только без глупостей, — сказал Кабанов. — Ты думаешь, что все это не похоже на фронт. А это очень похоже.

Глава седьмая

МАТВЕЙЧУК И ЛАЗАРЕВ

Ведь сколько уж обманывался Воронин, сколько раз убеждался в том, что враг опытен и хитер. И все-таки опростоволосился.

Не сообразил, какое оружие ему дали перед вылетом. Не смекнул, что автомат-то не выстрелит. Оторопело нажимал на спуск, а выстрела не было, и Ткачев повторил:

— Не получится, не старайся.

Воронин прыгнул к Ткачеву, тот сшиб его наземь, и тут все кончилось. Сознание померкло.

А очнулся Воронин от ледяной воды, будто ошпарившей его тело. Он лежал между моховыми кочками, по шею в торфяной жиже, и она плескалась в лицо. Пальба гремела рядом, гильзы шипели, падая в воду.

— Живой, Сашка?..

Ткачев лупил из автомата по ивняку, прозрачно зеленевшему на окраине болотца. И оттуда, из кустов, тоже били очередями, пенные полосы вскипали на ржавой воде.

— Отползай, Сашка, если живой! Я долго не продержусь!..

Вдалеке, в прогале деревьев, Воронин увидел пятнышко своего парашюта, зависшего на сосне, и очнулся окончательно, вспомнил, где он.

— Отползай!.. — крикнул Ткачев. — Скорей, ну?! Я прикрою!

Ткачев стрелял по десантникам. По своим подчиненным. Это был такой поворот событий, которого Воронин не ждал и не мог предвидеть. Все перепуталось. Но Ткачев стрелял по диверсантам, не давая им выйти из ивняка, и Воронин пополз между кочками, в которые с чмоканьем, со всхлипом ударяли пули; рядом были еще кусты, но в трясине, окруженные промоинами, и он устремился к этим кустам, потому что иного укрытия не видел. Он полз — или почти плыл — в пузыристой торфяной жиже, нащупывая подошвами ледяную корку; там, на глубине полуметра, она еще не растаяла, она еще прикрывала болотную прорву, не имевшую дна.