Читаем Жил человек полностью

И с маху, как это у него часто получается, - не желая, скорее всего, обсуждать то, что уже решено, да еще с посторонним, по существу - деловито спрашивает:

- Ну, ладно! А как ваша уборочная страда?

Взгляды наши снова сталкиваются, расходятся - унося взаимную заминку, недосказанность, - принимаю предложенный и единственно подходящий сейчас тон:

- Косовицу закончил. Но молотить не начинал - все в вайках лежит.

- В валках долго держать рискованно - прорастет, - охотно поддерживает шутку Голованов. - Знаете, как называется? Подгон.

- В такую-то сушь?

- Тоже верно. - В голосе Ивана Константиновича звучит уже живой, не дипломатический интерес: - А всерьез - как?

Говорю, что узнал об Орлове много нового, для меня важного, кто-что проверяя собственные впечатления и память - пересказываю. Голованов слушает, то машинально запуская пятерню в гущу волос, то не глядя, на ощупь вытаскивая из пачки очередную сигарету. Потом легко подымается, ходит из угла в угол, изредка останавливаясь - подчеркнуть мысль, спросить, остро и требовательно, в ожидании немедленной реакции, посмотреть в глаза.

- Да, удивительный человек! Его похороны ошеломили меня! Опять какой-то душевный урок получил. И - гражданский, наверно! Понимаете, какая чертовщина?

Ну, сообщили мне утром - скончался. По-человечески жалко, конечно. Очень жалко. Позвонил редактору, чтоб некролог дали. Потом в детдом позвонил: чем помочь?

Справимся, говорят. Ну, и за дела. А на следующий день некролог вышел, и являются ко мне сюда ветераны войны. Человек двадцать пять - тридцать. Большинство - старички. Кто с протезом, с палочками, дышат уж со свистом уходят люди. Останные, можно сказать. И верите, горло у меня перехватило: спасители Родины пришли, батьки мои пришли!.. Знаете зачем? Просить, чтобы похоронили его с воинскими почестями. Кручу военкому, а он у нас молодой, все уставы и законы на зубок знает!

Говорит, с почестями положено, начиная с полковника.

А Орлов, дескать, майор. Ну, дал я ему прикурить!..

Голованов рубит по воздуху кулаком с зажатой сигаретой и тут же присасывается к ней, - у меня по разгоряченной влажной спине стекают холодные мурашки.

- Короче: вывели весь наличный военный гарнизон!

Четыре офицера из военкомата, во главе с военкомом.

И милиция. В парадных формах, со всем оружием, что нашлось. Чтоб с салютом!.. Пришел в детдом - попрощаться, проводить, а туда и не пробиться. Все Загорово собралось. Машин понаехало, два автобуса из Пензы.

Прилетели кто откуда - питомцы его! Ну, вижу, - не похороны, прямо манифестация! Да как ударили оркестры, как ударили! И поплыли, понимаете, на бархатных подушечках его ордена! А следом - ветераны, побратимы его боевые. Кто на костылях, с теми же палочками. Седые. И он над ними - в красном гробу, на вытянутых руках. Несут, а малышня детдомовская за коленки за ихние держится. Чтоб хоть так до него дотронуться!.. На кладбище пришли - меня потихоньку в спину выталкивают, к центру: речь давай. Тоже это у нас не было предусмотрено, а чувствую - надо. Встал, оглянулся: ни могил, ни крестов, ни забора - одно людское море! И горько, понимаете, и гордо как-то! Да черт возьми, думаю, дай бог бы, чтобы каждого так проводили! И мыслей-то в голове - никаких больше нет! Да вместо всяких там высоких подходящих слов так и сказанул. Вот, говорю, дорогие, - как на земле жить должно!

Голованов молча ходит, держа в согнутой руке погасшую сигарету; молчу и я, повторяя про себя его фразу, боясь забыть ее и зная, что не смогу забыть: она и должна стать осевой линией, лейтмотивом будущей книги. Не столько по любопытству - сейчас это не так уж важно, - сколько по потребности снять какое-то внутреннее напряжение, спрашиваю:

- Иван Константиныч, а чем Орлов был награжден, как директор детдома?

Крутые скулы Голованова жарко краснеют - так, словно их только что продрали сухой бритвой.

- Отвечать не хочется! - крякнув, признается он. - Некролог подписывал - сам опешил... Значком "Отличник народного образования". Понимаю, и это признание.

Но ведь сколько людей за эти годы у нас в районе орденами отмечено! И я - в том числе... В общем - промахнули. Обидно промахнули. Как же - не сеял, не жал!

Махнув рукой, Голованов останавливается у широкого окна, за которым медленно, нехотя, идет к закату раскаленное июльское солнце, решительно оборачивается.

- Знаете что?.. День у меня сегодня непростой - какой-то прощально-итоговой... Пойдемте-ка ко мне. Живу я в двух шагах. Посидим в саду. И уж коль так, поведаю я вам еще одну историю.

Живет он, теперь уже едва ли не вернее говорить, жил, в каменном, снаружи оштукатуренном и побеленном особняке, похожем на добрую украинскую хату, Из калитки попадаем прямо в сад: многолетние, почти сомкнувшиеся кронами яблони, на коричневых корявых стволах - остатки осыпавшейся извести. Я пытаюсь после жары нырнуть в их зелено-золотистый сумрак. Голованов, засмеявшись, удерживает:

- Давайте хоть для начала с хозяйкой дома познакомлю. И с наследником.