Читаем Жил человек полностью

Неделю спустя Орлов вручил ей выписку из приказа по облоно и деньги, которыми она была премирована по этому приказу за многолетнюю безупречную работу; как их удалось выколотить, он, конечно, говорить не стал, лишь посмеивался - радуясь, кажется, не меньше, если не больше засобиравшейся Софьи Маркеловны.

В Москве она, сама не ожидая от себя такой прыти, с утра до вечера проходила по улицам - до этого столицу она видела мельком, когда дважды ездила по профсоюзным путевкам на юг, в санаторий; переночевала у добрых людей, благополучно добралась электричкой до Тулы и уже в полдень, автобусом, была в незнакомом, заново отстроенном после войны большом селе, - то, что, сидя в Загорове, представлялось дальней далью, по нынешним временам оказалось чуть ли не рядышком.

В огромной, похожей на дворец школе никто, конечно, учительницу Гладышеву не знал, не помнил, но Софье Маркеловне повезло. Отыскался дедок и, когда она докричалась в его тугое, заросшее волосом ухо, - сразу закивал, показал в улыбке младенческие беззубые десны:

- Как же, как же - Антонина Егоровна! Сам к ей три года в классы ходил. Году никак в двадцатом, в двадцать втором ли померла. В самую голодовку, стал быть!

Не надеясь, Софья Маркеловна спросила о сыне учительницы, заскорузлыми пальцами старый поскреб в дремучей, с прозеленью бороде, как в памяти своей, - вовсе просиял:

- И-их ты! Это офицерик, что ли? Так он еще пораньше ее - в гражданку! Отписали ей, либо был от него кто - не упомню уж. Точно, точно тебе говорю - с того она попрежде других и подалась в царствие небесное.

Голодовка - это уж к тому же, дело второе! Убивалась - толкую...

Вместе с веселым дедком Софья Маркеловна пообедала в сельской чайной старик, к ее удивлению, охотно принял предложенную водочку, с наслаждением вытянул ее, прошлепывая розовыми младенческими деснами, - вместе сходили на кладбище. На нем следа учительницы Гладышевой тем более не нашлось.

- Что ты! - шумел, заливался - после угощения - старый и восторженно тыкал во все стороны затертой рукавичкой: - Тут в войну да и опосля нее как трактор прошел! Все взбугрил! В три етажа лежат - друг на дружке!..

Круг замкнулся. Собираясь сюда, Софья Маркеловна не питала никаких иллюзий, и все-таки поездка дала ей многое: душевную успокоенность. Как бы там ни было, а Виталий Гладышев, ее Вика, погиб, пусть не в правом, но в открытом честном бою, не мародером из бандитских шаек, каждый шаг которых отмечен кровью и проклятиями. И еще, теперь ее никто не смог бы переубедить в этом, она знала, что, переживи он те трудные, не всем понятные годы, события, он, как и она, во всем бы разобрался, принял новую, не очень-то легкую и устроенную пока жизнь, но в тысячу раз справедливее всякой другой!

В таком умиротворенном состоянии Софья Маркеловпа вернулась домой, внешне вроде бы даже помолодевшая, ей, кстати, в шестьдесят не давали больше пятидесяти.

И, еще раз поразив ее своей проницательностью, ни о чем не расспрашивая, Сергей Николаевич озабоченно сказал:

- Софья Маркеловна, дорогая вы наша! Выходите на работу. У преемника вашего что-то не очень ладится.

Оставим его вашим помощником или придется расстаться. - Все понимая, он засмеялся. - На пенсию мы уж с вами вместе пойдем.

После этого Софья Маркеловна проработала еще почти пятнадцать лет, да с такой душевной полнотой, с таким умением и отдачей, с какими, может быть, никогда не умела работать прежде. В боковушке у нее - напротив портрета Виталия - появился недавно портрет ее ученика, ее несостоявшейся музыкальной надежды - Андрюпш Черняка. Приходя домой, она поочередно смотрела то на одного, то на другого, и у нее возникало ощущение, что у нее есть семья. Возникала не потому, что ум за разум заходил. Просто бывают такие парадоксальные случаи, когда у иного по всем формальным признакам семья имеется, а ее-то на самом деле и нет. По тем же формальным признакам, по паспорту, по прописке, Софья Маркеловна - одна-одинешенька, но вот у нее-то семья есть, муж и сын, и вся семья в сборе. То, что на фотографии сын выглядел старше отца и родился лет через двадцать после смерти отца, ничего не меняло. В сердце женщины, жены и матери, могут уживаться любые противоречия, на то она и существует - женская логика.

12

Леонид Иванович лежит во дворе, в тени от забора и молодой березки, прямо на траве - вниз животом, босой, в полосатых пижамных штанах и белой майке, открывающей бугристые смуглые плечи и руки; загорела у него и лысина, ставшая под цвет темно-русых, на затылке, волос, - отсюда, от калитки, кажется, что он наголо обрит. Что-то читает.

Заслышав шаги, он садится, намереваясь встать - удерживаю его, с удовольствием опускаюсь рядом. Трава - гусиный хлеб, как ее у нас называют, с желтыми шишечками соцветий, приятно холодит ладонь, она тут на редкость густа, сильно и сладко пахнет.

- Поливаю, от нечего делать, - объясняет Леонид Иванович. - Прочитал вашу записку и послушно жду.

Где ж вы столько пропадали, по такой жаре?

- У Софьи Маркеловны.

- А-а, тогда не в пропажу. Чудесная старуха!