Читаем Жил-был сталкер полностью

Маркиз несколько обалдел. Насчет возможности спиться он был согласен. А насчет совести Карлос перебдел. Не может иметь голоса то, чего нет в принципе. Впрочем… только он и говорил Маркизу все, что считал нужным. Даже великий гуманист Шарль этого не делал. Жалел, наверное. А Карлос не жалостливый. И правильно.

– Надоел ты мне, голос совести.

– Еще бы, – хохотнул Карлос. Лель тоже хохотнул, и Маркиз его выгнал. Еще не хватало, чтобы собаки, пусть даже разумные, над людьми, пусть даже неразумными, смеялись. Тоже… Лай совести… или вой… Нет, скулеж из-под двери. Вот как сейчас.

Пить, конечно, и в самом деле надо меньше. И чем меньше, чем лучше. Пусть тошно без Зоны, но ведь и когда ходил, тоже пил – расслаблялся.

Карлос встал, выпрямился во весь свой ставосьмидесятисантиметровый рост, расправил мощные плечи, тряхнул золотыми локонами, крякнул, протянул левую руку, сгреб Маркиза за грудки и без малейшего усилия поднял его, помотал вправо-влево, оторвал от пола, и швырнул назад. И даже не запыхался, хоть Маркиз и слегка трепыхался. Что ему жалкие шестьдесят килограммов… или меньше, потому что Маркиз всегда худел, будучи в депрессии или в азарте. Это состояние называлось «минус три» (имелись в виду килограммы). Карлос улегся на диван, со вкусом откусил яблоко, похрустел и нормальным голосом сказал:

– Давай, давай, выкладывай, какая тебя мысль обуяла. Невооруженным ведь глазом видно: ты что-то задумал.

– Тебе не все равно? – буркнул Маркиз, поправляя смятую рубашку. Бугай чертов.

– Не все, – пожал плечами Карлос, – и ты это прекрасно знаешь. Для реализации твоих идей чаще всего бывают нужны подручные средства. Например, я.

Забавно, однако. Подручное средство с экстрасенсорными, телекинетическими и черт знает еще какими способностями у вполне заурядного типа, который никогда не знает, что думают окружающие и совершенно бессилен против пришельцев.

– Комплексуешь?– проницательно спросил Карлос. – Не надо. Мысли читать и стулья без помощи рук двигать ты не умеешь, но я все равно при тебе подручное средство, потому что ты генератор идей. Мне твои идеи ни в жизнь в голову не придут. Что ты хочешь?

Маркиз поднял голову. Он знал, что тоскливые его глаза сейчас меняют выражение. Карлос оживился, устроился в позе пирующего эллина и тал ждать ответа. Временами он был очень упрям. Восьмидесятикилограммовая пиявка. Теперь не отвалится, пока крови не напьется. Их пиявок, говорят, спичкой подпаливать надо, чтоб отцепились. Это можно.

– Видишь ли, Шарло, – по мере возможности проникновенно сказал Маркиз, – в том, чего я хочу, мне нужны иные подручные средства. Не ты. Дело в том, что я хочу пойти в Зону.

Карлос даже подпрыгнул и вытаращил глаза.

– У тебя температура? – осведомился он. – Высокая?

Маркиз его добил:

– Я хочу пойти за Барьер.

Карлос всерьез содрогнулся и жалобно спросил:

– Ты правда здоров?

– Не знаю, – честно признал Маркиз. За Барьер не ходил никто. Даже пришельцы, хотя всю доступную часть Зоны они исползали на карачках, обнюхали и попробовали на зуб. Сталкеры не ходили ба Барьер, потому что оттуда не возвращались. Инопланетяне не ходили, потому что за Барьером у них отключались диски связи и не срабатывала защита, а рисковать они не любили. И найти дорогу к Барьеру у них получалось не всегда, Барьер – он не шлагбаум, его не всегда видно. Никто не знал, что там, за Барьером. Пришельцы запустили туда робота года четыре назад, до сих пор ждут. Маркиз в бытность свою активным сталкером совался за Барьер пару раз, но очень недалеко, потому что его охватывало какое-то странное чувство, ничем не объяснимое ощущение легкости, иллюзорности, чуть ли не небытия. Зона вся по первости кажется нереальной, а за Барьером… не мог Маркиз понять, что там, вот и не осмеливался идти далеко без напарника, а туда напарника нельзя было найти даже в счастливые времена. Страшно было за Барьером. Будто нет тебя.

Инопланетяне строили множество гипотез, большая часть из которых была Маркизу непонятна. А чего стоят неподтвержденные гипотезы? Маркиз и сам на них был горазд, на службе сочинение версий было как раз его специальностью: выдумать с полсотни и по очереди отсеивать неправильные, пока одна не останется, верная, причем порой наиболее невероятная.