Харлоу быстро бежал по ярко освещенной главной дороге. Внезапно он резко остановился. Улица была пустынной, и неожиданно впереди появились две фигуры: ему навстречу шли двое высоких мужчин.

На мгновение Харлоу остановился в нерешительности, а потом быстро оглянулся и нырнул в небольшую нишу в стене, где помещался вход в магазин. Прижавшись к двери, он стоял не шевелясь, пока эти двое не прошли мимо, — это были его товарищи по команде Никола Тараккиа и Вилли Нойбауер.

Они были поглощены тихой и, видимо, очень серьезной беседой. Ни один из них не заметил Харлоу. Когда они удалились, Харлоу вышел из своего убежища, с опаской огляделся по сторонам, выждал, пока Тараккиа и Нойбауер не исчезли за углом, а потом снова бросился бежать.

Мак-Элпайн и Даннет осушили стаканы. Мак-Элпайн вопросительно взглянул на Даннета.

Тот сказал:

— Ну что ж, я полагаю, что иногда приходится принимать и такое решение.

— Видимо, да, — ответил Мак-Элпайн.

Они поднялись, кивнули бармену и, не торопясь, вышли.

Харлоу, сменив бег на быстрый шаг, перешел на другую сторону улицы, где светилась неоновая вывеска гостиницы. Миновав главный вход, он свернул в переулок направо и, дойдя до пожарной лестницы стал подниматься наверх, перешагивая через две ступеньки. Движения его были легки и уверенны, как движения горной козы, равновесие совершенное, на лице никаких эмоций. Выразительными были только глаза. Взгляд был ясен и спокоен, но в нем светилась сосредоточенная решимость. Это было лицо человека, целиком посвятившего себя одной цели и отлично сознающего, на что он идет.

Мак-Элпайн остановился перед дверью с номером 312. На лице его можно было одновременно прочесть и гнев, и озабоченность. Как ни странно, Даннет был равнодушен. Правда, это было равнодушие с крепко сжатыми губами, но ведь Даннет принадлежал к той категории людей, которые вообще редко разжимают губы.

Мак-Элпайн громко постучал в дверь костяшками пальцев. Никакого эффекта. Он со злостью посмотрел на занывшие суставы, бросил взгляд на Даннета и снова атаковал дверь. Даннет не проронил ни слова — здесь комментарии были излишни.

Харлоу быстро достиг площадки, находящейся на уровне четвертого этажа, перемахнул через предохранительные перила и, сделав большой шаг, благополучно влез в открытое окно. Номер был маленьким. На полу лежал открытый чемодан, его содержимое было беспорядочно разбросано тут же на полу. На тумбочке у кровати стояла лампа, тускло освещавшая комнату, а также наполовину опорожненная бутылка виски. Под аккомпанемент непрекращающегося яростного стука в дверь Харлоу закрыл окно.

Из-за двери доносился разгневанный голос Мак-Элпайна:

— Откройте, Джонни! Откройте или я разнесу к чертям собачьим эту проклятую дверь!

Харлоу сунул обе камеры под кровать. Сорвав с себя черную кожаную куртку и черный свитер, он послал то и другое вслед за камерами. Потом он вылил немного виски на ладонь и протер лицо…

Дверь распахнулась, и показалась правая нога Мак-Элпайна — очевидно, каблук послужил ему орудием для взлома. Переступив порог, Мак-Элпайн и Даннет остановились. Харлоу, в сорочке и брюках, не сняв даже ботинок, лежал, вытянувшись, на кровати, находясь, по-видимому, на грани комы. Его правая рука свешивалась с кровати, сжимая горлышко бутылки с виски.

Мак-Элпайн с угрюмым видом и словно не веря своим глазам подошел к кровати, склонился над Харлоу, с отвращением принюхался и вынул бутылку из бесчувственной руки. Потом посмотрел на Даннета, который ответил ему бесстрастным взглядом.

Мак-Элпайн протянул:

— И это — величайший гонщик мира!

— Прошу вас, Джеймс. Вы же сами говорили, что все они к этому приходят. Помните? Рано или поздно, но все они приходят к этому.

— Но Джонни Харлоу!

— И Джонни Харлоу.

Мак-Элпайн кивнул. Оба повернулись и вышли из номера, прикрыв взломанную дверь.

Харлоу открыл глаза и задумчиво потер подбородок. Потом рука его остановилась и он понюхал ладонь. Тотчас же он с отвращением сморщил нос.

Глава 3

Бурные недели, промелькнувшие после гонок в Клермон-Ферране, как будто не внесли особых изменений в поведение Джонни Харлоу. Всегда сдержанный, замкнутый и одинокий, он таким и оставался, разве что стал еще более одиноким.

В дни своего возвышения, находясь в расцвете сил и на вершине славы, он был почти ненормально спокоен, держа свое внутреннее «я» под железным контролем, и таким же спокойным он казался и сейчас, так же сторонился других и замыкался в себе, как и раньше, и его замечательные глаза, замечательные по своему феноменальному зрению, а не по красоте, смотрели так же спокойно, ясно, не мигая, как и прежде, а его орлиное лицо было совершенно бесстрастно.