Читаем Женщина полностью

Йоко сгорала от нетерпения. Скорее бы проснулась Садаё. Она порадовала бы ее хорошей новостью. Но будить девочку Йоко не отважилась и решила пока заняться уборкой палаты. Айко старалась все делать тихо, Йоко же, будто нарочно, против обыкновения, шумела, и Айко украдкой с удивлением посматривала на сестру.

Между тем рассвело, в палате погасили свет. В первую минуту стало как-то темно, но вскоре, как это всегда бывает летним утром, палату залили яркие лучи солнца. Вместе с легким ароматом листвы в комнату проникала утренняя свежесть. Белое кимоно в крупных разводах, которое надела Айко, и оби из красного муслина радовали глаз Йоко.

В это утро Йоко решила сама приготовить завтрак для Садаё и пошла на кухню, помещавшуюся рядом с дежурной комнатой. Она разогрела суп, принесенный из ресторана, и подсолила его для вкуса. Стоя у плиты, она с гордостью сообщала приходившим сюда сиделкам, что Садаё лучше. Когда она вернулась в палату, Садаё уже проснулась и Айко помогала ей сделать утренний туалет. Но, хотя жар спал, вид у Садаё был еще более скучный и болезненный, чем накануне. Что бы ни сделала Айко, Садаё все не нравилось, и она без конца капризничала. Но Йоко не сердилась на нее, даже радовалась, пусть капризничает, пусть перечит, ведь это значит, что к ней вернулись силы. Когда Садаё умыли и привели в порядок постель, солнце уже ярко светило. Йоко, радостно оживленная, пододвинула к кровати высокий столик. «Уж сегодня-то Садаё наверняка поест с аппетитом».

Совершенно неожиданно пришел Курати в легком кимоно, поверх которого было надето хаори из тонкого шелка. Здоровый, уверенный в себе, он так гармонировал с этим чудесным утром! Йоко умилилась, узнав в нем прежнего Курати, ревизора с «Эдзима-мару». Курати сразу заметил эту перемену в Йоко и, как мог, старался поддержать ее улучшившееся настроение. Йоко была счастлива. Давно уже ее чистый, как серебряный колокольчик, голос, то и дело прерываемый звонким смехом, не звучал так весело.

– Ну-ка, Саа-тян, поешь супу, сестрица для тебя постаралась. Сегодня у тебя, наверно, появился аппетит. Ведь из-за жара ты совсем не могла есть, бедняжка.

Йоко присела на стул рядом с Садаё, повязала ей на шею туго накрахмаленную салфетку и тут заметила, что Айко права – лицо у Садаё было землистого цвета. Йоко ощутила легкое беспокойство. Она зачерпнула немного супу и поднесла ложку ко рту Садаё. Садаё нехотя проглотила суп и метнула на Йоко сердитый взгляд.

– Невкусно!

– Да что ты! Почему же?

– Несоленый!

– Не может быть. Ну, ладно, дай я добавлю еще немного соли.

Но Садаё продолжала морщиться и, сделав еще глоток, наотрез отказалась есть.

– Не надо так, покушай хоть немного. Я ведь старалась, чтобы было повкуснее. А не будешь есть, совсем ослабнешь.

Но уговоры не помогли, Садаё есть не стала.

Гнев охватил Йоко с неожиданной для нее самой силой. Хотя бы из уважения к ней можно было поесть хоть немножко! Что за капризный ребенок! Йоко и в голову не приходило, что теперь, когда у Садаё появился аппетит, ей уже не хотелось жидкой и пресной пищи.

Йоко уже потеряла способность управлять собой. Казалось, голова не выдержит напора крови и расколется на части. «И это за то, что я так ее лелею». Она с ненавистью всматривалась в Садаё, испытывая непреодолимое желание стиснуть исхудавшую шею сестры и, глядя, как она корчится в муках, злорадно крикнуть: «Вот тебе!» Пальцы Йоко судорожно сжимались, дрожа от напряжения. Опасаясь, как бы кто-нибудь не угадал ее мыслей, Йоко поставила чашку на стол, а руки спрятала под передник. Злобно прищурившись, она метнула на Садаё горящий взгляд и после этого уже никого и ничего не видела: ни Курати, ни Айко. – Так не будешь есть?

Она чуть было не сказала: «Так не будешь есть? Тогда я…» – и осеклась, чувствуя, как дрожит от злости голос.

– Не буду… Не хочу супа… Рису хочу.

Лицо Садаё поплыло у Йоко перед глазами, потом стало троиться, и Йоко рухнула в какую-то черную пропасть, в которой исчезли и краски и голоса.

– Сестрица… Сестрица… Не надо…

– Йо-тян, что ты делаешь?

Словно откуда-то издалека до Йоко донеслись, сливаясь, голоса Садаё и Курати. Ей то мерещилось, что это кто-то другой учиняет насилие над Садаё, то казалось, что не хватит сил ее задушить. Несколько мгновений Йоко была во власти одного желания – убить Садаё и, объятая мраком, боролась с чем-то, сопротивлявшимся ей. Кажется, это был Курати, и она вцепилась ему острыми, как иголки, ногтями в горло. Слабым эхом отдавались в ушах какие-то неясные звуки, не то человеческие голоса, не то звериный рык. Грудь сжало до боли, до тошноты, и в следующее мгновенье Йоко полетела в непроглядную темень, где не было ни тепла, ни света, ни голосов.